Мама стремительно встала. Сделала шаг влево и замерла; подалась вправо и снова застыла. Казалось, она пробудилась ото сна в незнакомой комнате, откуда некуда бежать. В конце концов, слегка сгорбившись, она подошла к окну и уставилась на улицу.

Нина посмотрела на Мередит. Та, похоже, была так же раздавлена.

– Господи, – вымолвил наконец Максим, остановив запись. Резкий щелчок, раздавшийся в тихой комнате, напомнил Нине, что услышанный рассказ имел значение не только для их семьи.

Мама не двигалась, стояла, прижав руку к груди, будто боялась, что сердце сейчас остановится или выпрыгнет.

Что она видела в эту минуту? Родной Ленинград, который из великолепного города превратился в ледяные руины, где по улицам бредут истощенные люди и замерзают прямо на ходу, а с неба падают мертвые птицы?

Может, Сашино лицо? Или смеющуюся Аню? Или последнюю улыбку маленького Левы, разбившую ей сердце?

Нина смотрела на женщину, которую знала всю свою жизнь, но видела ее впервые.

Ее мать была львицей. Воительницей. Она прошла через ад и не сдалась, даже когда так хотелось.

За этим прозрением последовало другое, еще более важное. Нина будто навела резкость на прошедшие годы. Она моталась по свету, пытаясь постичь себя через судьбы незнакомых ей женщин. Но истина все это время была совсем рядом, у нее дома, и открыть ее могла только женщина, которую Нина даже не пыталась понять. Неудивительно, что она всегда была недовольна собой, считала, будто ее фотосерия о воительницах еще далека от завершения. Поиски должны были привести ее к этой самой минуте, к этому осознанию. Столько лет она пряталась за объективом и, глядя на мир сквозь видоискатель, пыталась познать себя. Но разве женщина может нащупать собственный путь, не зная пути своей матери?

– Меня отправляют в лагерь, – заговорила мать, по-прежнему глядя в окно.

Нина растерялась. Ей казалось, что с прошлой маминой фразы прошло не меньше получаса, но на деле пролетела всего пара минут. И за эти минуты она успела переосмыслить всю свою жизнь.

– В лагерь, – повторила мать, покачав головой. – Я ищу смерти. Правда ищу… Но мне не хватает сил покончить с собой… – Она наконец отвернулась от окна и посмотрела на дочерей: – Ваш отец был одним из американских солдат, освободивших тот лагерь. Дело было уже в Германии. Война подходила к концу, миновало несколько лет. Когда он обратился ко мне впервые, я даже его не услышала, я все думала: будь я немного сильнее, мои дети сейчас радовались бы свободе вместе со мной. Когда Эван спросил, как меня зовут, я машинально прошептала: Аня. Конечно, потом я могла бы это исправить, но мне нравилось слышать ее имя, когда ко мне обращались. Это причиняло мне боль, но я была рада боли. Я заслужила и не такое. Я уехала с вашим отцом и вышла за него замуж, потому что хотела исчезнуть, и это была единственная возможность. Я не ждала, что начну жизнь сначала, слишком в плохом состоянии была. Я полагала – и надеялась, – что умру. Но я выжила. И… разве можно было не полюбить Эвана? Вот и все. Теперь вы все знаете.