Несколько коротких слов.
Вся ее жизнь.
Нина с Мередит встали, обняли мать и позволили ей выплакаться.
Прижимаясь к матери, Нина впервые ощутила ее тепло и осознала, как много потеряла без объятий этой удивительной женщины.
Когда мать наконец отстранилась, в ее лице читалась опустошенность, волосы растрепались, по щекам протянулись дорожки слез, и все же она была красива как никогда. Она ласково погладила обеих дочерей по щекам и прошептала каждой: «
Максим, который все это время сидел у кровати профессора, встал и прокашлялся, напоминая о своем присутствии.
– Это один из самых потрясающих рассказов о блокаде, который мне доводилось слышать, – сказал он, вынимая кассету из диктофона. – Документы сталинской эпохи долго были засекречены, и истории вроде вашей стали известны лишь недавно. Эта запись изменит жизнь многих, миссис Уитсон.
– Я рассказывала для дочек, – покачала головой мать и выпрямилась.
Наблюдая за тем, как к матери возвращается ее обычная твердость, Нина задумалась, все ли выжившие в блокаду обрели эту способность обращаться в камень. Скорее всего, многие, решила она.
– Точные цифры, конечно, выяснить сложно, поскольку доступ к таким данным по-прежнему закрыт, но по самым скромным подсчетам во время блокады погибло около миллиона человек. Больше семисот тысяч – от голода. Ваша история – это и история многих из них. Спасибо вам. – Максим хотел было сказать что-то еще, но его прервал отец, издав невнятный, скрипучий звук.
Максим, нахмурившись, наклонился к отцу.
– Что-что? – Он нагнулся ниже. – Не понимаю…
Нина тихо сказала матери:
– Спасибо.
Мать поцеловала ее в щеку.
– Моя Ниночка, – прошептала она, – это тебе спасибо. За твое упорство.
Нина могла бы испытать прилив гордости, особенно когда Мередит согласно кивнула, но вместо этого слова матери всколыхнули в ней не гордость, а боль.
– Я думала только о себе. Как всегда. Хотела услышать твою историю – вот и заставила тебя говорить. Мне даже в голову не пришло, как тяжело это для тебя.
Лицо матери, все еще мокрое слез, осветилось внезапной улыбкой.