С Марией Лев встретился ещё единожды. Было это в год его женитьбы на Констанции, когда Мария приезжала в Галич по какому-то своему делу. В чёрных одеждах, во вдовьем плате на голове, слегка пополневшая, она оставалась такой же прекрасной, как и ранее. Он тайно, ночью встретился с ней в той самой каморе, стоял перед ней на коленях, целовал руки.

«Кроме тебя, никого не люблю. Ни Констанцию — никого! — признавался ей Лев. — Противна мне дочь Белы. Она на крысу похожа! Но ты верно тогда сказывала: не вольны мы».

Он рыдал, как не рыдал никогда больше, она ласкала его, успокаивала, как ребёнка, затем сказала:

«Ночь сия — наша с тобой. Не будем думать ни о чём».

И снова они творили грех, а потом лежали на соломе, смотрели в оконце на месяц и звёзды, молчали, слыша рядом дыхание друг друга, и знали, чуяли оба: эта их встреча — последняя.

Утром князь Даниил вызвал сына к себе в палату и строго отчитал: «Констанция жалуется — небрежёшь ею. Знаю, сын — любишь другую. Но князь ты, а князю так негоже. Забудь про Марью. Грех то. Тётка она те родная».

Лев стоял, опустив голову и краснея от стыда, как нашкодивший школяр. Наконец, тихо пробормотал: «Обещаю тебе, отче, Констанции более не изменю. Клянусь, ни единожды. Но любить её — не полюблю».

«Ну хоть так, сын. Толковню нашу запомни. И слова, сказанные тобою, такожде николи не забывай. Клятву преступать не мочно».

Мария умерла спустя два года. Лев побывал на её могиле в ограде церкви Святого Пантелеймона, обронил слезу и отстранил от себя, словно бы отодвинул в сторону всякие мысли о ней. А сейчас, в Галиче, внезапно налетело вихрем, нахлынуло на него, обожгло огнём то яркое воспоминание.

Он долго сидел на низком стульчике в той самой утлой каморе, смотрел в окошко, видел, как сгущаются сумерки и выплывает на небо жёлтый серп месяца. Такой же, как и тогда.

Ныла спина, болели пораненные персты. Лев повалился на солому, забросил за голову шуйцу, долго лежал, вслушивался в тишину.

Так же шуршали мыши, так же на крепостной стене слышались удары медного била, так же чернела на фоне неба колокольня собора Успения Богородицы. Казалось, вот сейчас раздастся возле его уха её, незабвенной Марии, жаркий шёпот: «Ну, раздевайся же вборзе. Не тяни! Горю я вся».

И прохладные пальцы обоймут, стиснут его стан, и распущенные чёрные волосы её будут щекотать его грудь.

Но нет — прошло, минуло, истаяло всё.

Скупая слезинка скатилась и утонула в бороде. Осталась только тихая грусть и глухие старческие вздохи.

«Её давно нет на белом свете. Скоро, верно, и мой час пробьёт».