Сударг ничего не отвечал. Варлаам с горестным вздохом махнул рукой и побрёл дальше по переходу.

— Постой! — окликнул его старый литвин. — Передай князю Льву: я возвращаюсь в Литву, на родину. Как только похороню свою княгиню.

Он скрылся в темноте. Варлаам, посмотрев ему вслед, презрительно усмехнулся.

Немного постояв в холодных сенях, Низинич вышел на крыльцо. В глаза ударил тёплый солнечный луч.

И снова нахлынуло на Варлаама горькое отчаяние.

«Вот солнце светит, весна на дворе, трава на лугах расстелилась изумрудным ковром, цветы цветут, в садах соловьи поют о любви. А она умирает... Она не слышит, не видит и никогда больше не увидит и не услышит, не порадуется этому торжеству жизни! Грех, тяжкий грех на душе её! О, Господи, Боже мой! Прости, прости её, сохрани её душу! Она не виновата! Она — неофитка[216], она не поняла всей глубины Твоих заповедей, не прониклась ими! Это я — я виноват! Я должен был быть с ней рядом, должен был догадаться, должен был остановить её! Прости, прости её грех, Господи!»

Ком стоял в горле, душили слёзы. Варлаам бросился вниз с крыльца, взмыл в седло, вылетел за ворота Абакумова двора. Поспешил в собор Иоанна Златоуста, чтобы помолиться за её душу.

...Альдона умерла тем же вечером, почти не приходя в себя. В те редкие минуты, когда к ней возвращалось сознание, она слабо улыбалась, вспоминая всё то светлое, что было у неё в этой бренной, жестокой жизни.

Тело Альдоны поместили в соборе, в приделе возле гроба её покойного мужа, князя Шварна. Всю ночь, стоя на коленях перед узорчатой мраморной ракой, боярин Варлаам Низинич шептал молитву. Из глаз его ручьём струились слёзы.

Не сразу заметил Варлаам рядом с собой согбенную седовласую женщину в чёрном монашеском платье, а когда пригляделся, едва не вздрогнул. Это старая княгиня Юрата ставила свечу за упокой души своего сына Шварна.

Утром Низинич покинул Холм. Горькое отчаяние, ещё так недавно владевшее всем его существом, как-то незаметно ушло и уступило место тихой печали. Медленно, спокойно вышагивал по шляху гнедой Татарин, и в такт его движениям так же спокойно окутывали Варлаама воспоминания. Вот по этому же пути в Перемышль мчался он той осенью, после смерти князя Даниила, и с некоторым недоумением даже думал о незнакомой жёнке на гульбище княжеских хором. И не знал тогда, не ведал, как запутанно переплетутся в грядущем их судьбы.

«А ведь почти двадцать лет минуло! — вдруг подумал он. — Быстротечен век человечий на земле!»

Он вздохнул, потряс головой и пустил Татарина рысью.

74.

74.