...Они сидели допоздна за столом, при свете свечей Лев читал вслух отрывки из Галицкой летописи, составленной неким премудрым книжником Тимофеем, Елишка прижималась к нему, слушала. Эрнестина зевала на сундуке в углу у дверей, да так и уснула, оглашая покой протяжным храпом. Принцесса прыскала в кулачок, слыша её рулады, Лев беззвучно ругался и продолжал чтение.

Устав оба, они наконец легли. Спали обнявшись, и объятия как будто бы успокаивали их обоих, отгоняя прочь тревоги дня и глуша воспоминания о страшном прошлом ветшавшего старого города.

76.

76.

В зелёном отороченном мехом польском кунтуше[217] с долгими откидными рукавами, в шапке с опушкой из меха желтодущатой куницы, в красных сапогах доброго сафьяна, с саблей в узорчатых ножнах на боку, верхом на любимом своём Татарине подъезжал ранним весенним утром к Галичу перемышльский посадник Варлаам, сын Низини из Бакоты. В привязанных к седлу тороках вёз он подарки княжне Елене. После смерти Альдоны ему удалось без лишних хлопот пристроить юную сироту ко двору Льва — князь сразу согласился с его предложением.

«Будущие невесты всегда надобны, — с усмешкой сказал он Низиничу во время прошлой их встречи. — А племянница моя — не из последних».

Это «племянница», — неприятно резануло слух. Но нет, никому ни за что на свете Варлаам не признается, что шестнадцатилетняя Елена — его дочь. И не только из-за того, что он поклялся в том Альдоне, но и потому как понимал, что признанием своим испортит юной княжне всю её будущую жизнь.

Были у Варлаама и другие дела в Галиче. В возах, охраняемых оружными воинами, везли собранный в сёлах и деревнях ордынский выход[218].

Горькие воспоминания, сожаления, печали по-прежнему владели душой Низинича, но он старался гнать их прочь. Постепенно он смирился с тем, что Альдоны больше нет на белом свете. Теперь ему надо было хорошенько подумать, как жить дальше.

«Не век одному вековать, — думалось порой. — Невесту не мешало бы себе подыскать, какую-нибудь жёнку добрую. А там, может статься, и дети пойдут. Хоть на старости лет отрада будет».

Вот и нарядился Варлаам в лучшие одежды. Чаял, вдруг обратит на него вниманье какая-нибудь хорошенькая девица из свиты юной княгини? Правда, годы его уже не те. Как-то незаметно, быстро летит время. Девятнадцать лет прошло, как приехали они с Тихоном из Падуи, а всего стукнет ему осенью уже аж сорок шесть годков! Уму непостижимо!

Татарин, важно гарцуя, простучал копытами по мосту через клокочущий Днестр, пронёс его мимо торжища и посада, въехал в сводчатую каменную арку Немецких ворот. Стража перед вратами почтительно расступилась — перемышльского посадника хорошо знали едва ли не в любом городе Галицкой земли.