— Так я его, Гремислав, и ищу. Ордынский выход привёз. Вот, друга старинного навестил. — Варлаам кивнул на Витело. — В молодые лета вместе в Падуе за столами сиживали.

Старик-дворский закивал, добродушно улыбаясь.

— Пойдём. Сопровожу тя в покой княжой. — Ухватив Низинича за локоть, он потянул его за собой по освещённому свечами в огромных канделябрах на стенах каменному переходу.

Князь, сгорбленный, мрачный, сидел на кленовом стульчике и грелся возле жарко дышащей изразцовой печи. На плечи его была наброшена горностаевая мантия. Седые усы неприятно топорщились, белая борода слегка вилась колечками и струилась на широкой груди. На лавке напротив Льва расположился пресвитер Измаил. Чёрные маленькие угольки-глазки его опасливо забегали по лицу вошедшего посадника.

— Ты, Низинич? — Лев вскинул голову.

Варлаам приложил руку к сердцу и поклонился.

— Выход привёз, как и обещал, княже, — объявил он, с некоторым удивлением замечая в лице Льва тревогу, насторожённость и даже страх.

«Створилось что. Или худую весть получил», — успел подумать сын Низини прежде, чем князь снова заговорил.

— Выход, конечно, дело доброе. В другой час. Но теперь... Вот грамоты из Орды. — Лев развернул перед собой харатейный свиток. — Купцы армянские прислали. Новый хан объявился там, Телебуга, сын царевича Тарбу. Мнит он себя вторым Чингисом. Мечтает завершить завоевания своего деда, дойти до «последнего моря». Иными словами, покорить те народы, на которые не обрушилась до нынешнего времени тягостная мунгальская десница. Собирается этот самый Телебуга в поход на угров. Ещё пишут, будто Ногай, наш с тобой, Варлаам, давний знакомец, тоже вздумал идти с Телебугой. Видно, не желает отстать от него. Жаждет, чтоб и ему слава воинская перепала. А если пойдут они, то через наши земли, через Червонную Русь. Поди, и нас воевать заставят. Не хочется такого, ох, как не хочется! Страшно мне, Низинич, страшно! Молодым был, не так боялся, а теперь... — Князь горестно вздохнул. — Надоели рати. Покой Руси нужен.

— Король Кун сам виноват. Излиха был несдержан. Посла ордынского, Эльсидея, вельми обидел тогда на пиру, — заметил Измаил.

Странным выглядело, что этот священнослужитель имел такой резкий, неприятный голос и говорил быстро, скороговоркой, глотая слова. Неприятным было и его лицо, скуластое, смуглое, с резко очерченным носом, напоминающим клюв ястреба. В чёрных глазах сквозила затаённая злоба.

— Петух мадьярский! Накликал беду на свою голову! — проворчал Лев. — Ох, чую, косой пройдутся татары по Галичине!

Никогда раньше не видел Варлаам Льва таким жалким, печальным, тяжко вздыхающим. Куда делись былые его высокие замыслы? Куда пропали честолюбивые мечтания?