– Повторение вражеских манер, – говорит Хендрикс, – изучение его языка.

– Именно. Единственным местом, где я чувствовал себя спокойно, была школьная сцена.

– И каково тебе было в армии?

– Забавно, но разница со школой невелика, – говорит Дигби, поджигая сигарету от той, которую еще курит. Через мгновение он добавляет: – в Дюнкерке было тяжело.

– Слышал, там была чудовищная схватка.

– Я потерял там друга. Гроувса.

Хендрикс кивает, издает подбадривающий звук.

Дигби говорит:

– Мы вступили в армию одновременно. Думали, что вместе и пройдем войну, но затем он пропал. В первом акте. Все еще не могу в это поверить. Я был совсем рядом с ним. Мог протянуть руку.

Хендрикс снова кивает. Через какое-то время он говорит:

– У меня есть друг. Оператор радара. Распределен в Оркни. Я очень по нему скучаю.

Обыденность его заявления разоружает. Дигби чувствует, что в нем что-то скрыто, но высказано оно так мимоходом, что сопротивляется даже мысли о скрытности. Он не может найти подходящего ответа.

Хендрикс говорит:

– Как его звали? Не по фамилии, в смысле. Твоего друга.

– Сэм. Сэм Гроувс. Он был из Йоркшира. Любил танцевать.

– Сэм Гроувс, – говорит Хендрикс.

Ночь идет мимо. Три утра, начинается дождь. Дворники с писком скользят по лобовому стеклу, открывая и скрывая размытый мир снаружи. Они едут сквозь молчаливые деревни, без единого огонька в окнах.

– Вы знаете поэму Киплинга о контрабандистах? – говорит Дигби. – Что нельзя выглядывать, пока они не пройдут?

Хендрикс декламирует соответствующе драматическим тоном:

– «Ни о чем не спросишь – не солгут в ответ. Глазки в стену, крошка, а не Джентльменам вслед!»[45]