– Я могу ужиться с кем угодно, если понадобится. А что?

– Я рисую портрет вашего характера. Вы описали бы себя как политического человека? – говорит капитан Поттер, хотя она сомневается, что его действительно так зовут, как сомневается в существовании Министерства по делам пенсий.

– Я знаю, что хорошо, а что плохо.

– Ваше семейное положение необычно, – говорит он. – Ваш отец умер, когда вы были совсем ребенком. Я упоминаю об этом, поскольку верю, что верность женщины неизменно следует за отцовской. Маленькая девочка боготворит отца, поэтому, если отец верен стране, тогда будет и она. Но если у нее нет отца… – капитан Поттер поднимает руки.

– Матери у меня тоже не было, – отвечает Кристабель.

– Вы когда-либо представляли, каково было бы иметь родителей?

Она качает головой. Ей никогда не приходило в голову фантазировать о другом детстве. Ее отец был, а потом перестал, и твердая форма его смерти отрезала все другие возможности. Ее матери, однако, рядом никогда не было, и Кристабель яростно охраняет свое безразличие к этому факту. Это отсутствие, которого никто не может коснуться.

– Капитан Поттер, – говорит она, – многие в моем поколении потеряли родителей. Не могу поверить, что я единственная сирота, встретившаяся вам.

– К сожалению, нет, – говорит он. – Мне просто любопытно, как формируется характер в отсутствие родителей. До войны я был писателем, поэтому много размышляю о характерах. Вы тоже должны, с вашим интересом к театру. Что в нашем воспитании формирует нас?

Странно, но в это мгновение Кристабель думает о Леоне, каким видела его этим утром, в съемной комнате наверху дома неподалеку от парка Сент-Джеймс. Полуголый, с обернутым вокруг талии полотенцем, он брился у раковины в углу, скребя лезвием по коже. Из окна были видны крыши и воздуховоды, сливные трубы и водостоки, а далеко внизу – подворотня с отелями и членскими клубами, тихими появлениями и исчезновениями и швейцаром в цилиндре.

В этой комнате не было ничего сентиментального. Ни книг, ни фотографий. Только радио и бутылка джина. Он снимал ее со знакомым с флота, которого подолгу не бывало дома. Они разделили комнату, свесив с потолка простыню. Это было пустое, временное пространство, созданное для того, чтобы легко его оставить. Закулисное пространство, ночной лагерь. Она понимала его.

Она думала, как, без инструкций, которым можно следовать, без примера, по которому жить, Леон растил себя сам, и растил так, как мог смышленый ребенок, используя подручные предметы, – и как делала то же она, сделала из себя модель и отправила в мир. Они были грубыми копиями, детскими рисунками, Маугли, которые сами себя выучили ходить прямо и надевать одежду.