– Ты проверял Тараса?

– Осторожность не помешает, – говорит он, наливая себе чаю. – Кроме того, мне полезно было знать, из какой семьи происходит мой шофер.

– Ты бы избавился от Леона, будь Тарас замешан во что-то сомнительное? Это едва ли честно.

– Не обязательно. У Леона есть полезные качества. Он говорит на многих языках. Не боится запачкать руки и, важнее всего, не имеет ни малейшего желания занять мое место. – Перри мгновение изучает ее, затем добавляет: – У него как будто вовсе нет никаких амбиций, кроме как соблазнять моих секретарш.

К собственному удивлению, Кристабель чувствует где-то в глубинах тела укол ревности, но приподнимает брови в, как она надеется, безразличной манере и лестно говорит:

– Такой человек, как Леон, никогда не смог бы занять твое место.

Перри мешает чай, затем говорит:

– Если бы я рекомендовал тебя для определенных конфиденциальных заданий, Кристабель, я бы советовал отправить тебя как можно дальше от брата. Потерять обоих Сигрейвов было бы – как там у Уайльда?

– «Потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих похоже на беспечность»[46].

– Я знал, что ты вспомнишь, – он улыбается.

– Насколько вероятно потерять нас обоих? Только честно.

– Я не склонен к спекуляциям, – говорит Перри, – но, насколько я понимаю, шансы выжить у агента во Франции грубо равняются пятидесяти процентам. Один к двум.

Для демонстрации он достает из кармана монетку и раскручивает ее на столе. Она крутится так быстро, что превращается в шарик, и он быстро прихлопывает ее ладонью до того, как она завалится набок.

Он говорит:

– Кристабель, ты вообще задумывалась, чем займешься после войны?

– К счастью, война как будто забрала необходимость размышлять об этом, – отвечает она, вращая менажницу, чтобы изучить ее содержимое.

– Во многих смыслах война ведется, чтобы определить, что будет дальше, – говорит Перри. – Генерал, с которым я говорил перед твоим прибытием, к примеру, имеет довольно категоричное мнение относительно большого числа коммунистов, которые присоединились к Сопротивлению после того, как Россия перешла на нашу сторону. Он опасается, что, если французам помогут одержать победу коммунисты, Москва сможет решать их будущее.

– Если коммунисты хотят сражаться, зачем нам их останавливать?

– Они довольно прямолинейны в своих методах. Они хотят привить свои убеждения другим – своего рода вербовка, если хочешь. Или признак неуверенности.

– Неуверенности? – говорит Кристабель, приступая к шоколадному эклеру.