– Ребенком играла, но, повзрослев, предпочитаю выступать режиссером.

– Даже режиссеру необходимо выйти на сцену в конце представления, чтобы принять букет.

– Так получилось, что мне неудобно от этой традиции. Мне кажется, это уменьшает коллективные достижения труппы.

– Вы избегаете света рамп?

– Я его не ищу, если вы об этом.

– Вы находите трудным следовать приказам?

– Нет, если они разумны.

– Вы умеете ездить на велосипеде?

– Да.

Он нависает над столом, переходя на английский, чтобы спросить:

– Скажите мне, как разумная молодая женщина, что вы думаете о нацистах?

– Я ненавижу нацистов и все, что они из себя представляют.

– Тогда что, по вашему мнению, последователи герра Гитлера видят в нем?

– Не хочу показаться поверхностной, но нацисты, которых я видела в Европе, показались мне большей частью очарованными формой. Парадами. Всей этой масштабной демонстрацией. Даже до начала войны они могли притворяться воинами.

– Какой юноша не желает быть могучим воином? – говорит капитан Поттер.

Кристабель ничего не говорит. Ответа на этот вопрос как будто нет.

– Тогда что насчет молодых женщин, которые посвятили себя нашему другу Адольфу, – говорит капитан Поттер, перекатывая сигарету между пальцами. – Что вы скажете о них?

– Я не знаю, как их понять. В Австрии я останавливалась у женщины, которая была очарована нацистами. Слушала все их речи. Я никогда не могла понять, почему. – Она ясно помнит это: тесную гостиную в горном пансионате, радио, передающее шуршащий рев далеких многотысячных аплодисментов, и грубый немецкий голос, заявляющий, что мужчина дал жизнь великим линиям и формам, а задача женщин – заполнить эти линии и формы цветом. Как эта женщина хлопала. Что так радовало ее? – размышляла Кристабель. Просто слово «цвет»? Будто ребенок, радующийся яркому букету.

– Как у вас отношения с другими женщинами? – спрашивает капитан Поттер.