Кроме дяди Уиллоуби, Генти первый обратился к ней с любовью. Он первым настоял на важности ее поведения и первым предположил, что она могла оставить свой отпечаток в мире, а это означало, что она существовала.

Из-за этого теперь, когда она засовывает военный пистолет в кобуру или застегивает камуфляжный парашютный костюм, она чувствует торжественность и справедливость, будто наконец вступила в положенную ей по праву историю. В конце концов, описанный Генти мир бесконечно бурлил от войн, и решительный парень должен был всего лишь запрыгнуть на борт брига и пересечь океан, чтобы обнаружить себя военным атташе прусской армии, или провести взвод мушкетов через утренний туман, а юная Кристабель шагала рядом с ними, высоко подняв деревянный меч.

Но подле чувства правильности лежит неудобство, легкий стыд. Ее выводит из равновесия непрестанное ощущение, что, вступив в свою историю, она будет как-то замечена. Потому что место ребенка в истории не отображает самого ребенка. Потому что, если бы герцог Веллингтон или адмирал Нельсон опустили глаза и увидели маленькую девочку, что вступила в их ряды, девочку услали бы домой.

Она никогда не сомневалась в себе и не видит причины начинать теперь, но становится все яснее, что она там, где находится – на полу «Галифакса» трясется сквозь турбуленцию над северной Францией, – только благодаря ряду ограниченных по времени лазеек. Она аномалия. Надетый на нее парашютный костюм создан не для женщины – слишком тугой в груди, слишком длинный в рукавах. Она не вписывается в эту историю с удобством, как представляла всегда, – что сможет присоединиться с той же легкостью, с какой можно идти в шаг с парадом.

Так казалось во время подготовки в Шотландии и первой миссии во Франции: что она маршировала в шаг с другими. Но теперь, узнав, как легко от нее избавились бы, реши так Орг, после разговора с Перри она не так уверена. Перри, наверное, прав, говоря, что Орг не будет существовать после войны, а даже если будет, едва ли оставит ее, позволит подняться в звании, стать бригадиром.

Она обвивает колени руками и хмурится. Ее сбивают с толку подобные размышления, а еще сильнее сбивает осознание, что от этого больно. Но дядя Уиллоуби всегда говорил ей, что нельзя беспокоиться о том, что планируют высшие чины, только о товарище перед тобой и о том, что позади.

Натягивая шлем для прыжка, она гадает, а что бы сам Генти подумал о ней, встреться они. Она представляет некоторое удивление при виде женщины в военной форме, а следом – искреннее приветствие. Он был, в конце концов, из времени, когда мужчин называли гигантами, а к миру они обращались громогласно. Как сильно хотела она услышать этот крепкий голос – чтобы кто-то сказал, что она права.