– Пока, – отвечает он, – но мораль французского крестьянства вряд ли будет в приоритете после войны. Вот почему твоя организация найдет свой конец, когда мы победим. Довольно иронично – осознавать, что работаешь на собственный крах.

– Ты не можешь этого знать.

– Это уже решено. На самом высшем уровне. – Он кивает на мужчин, сидящих вокруг них. – Нет нужды в двух разведывательных службах. Твою закроют – и что ты тогда будешь делать?

Кристабель оглядывает обитателей тех самых уровней. Она не может представить, чтобы их часто спрашивали, что они будут делать потом. Их возвышение кажется столь же простым, сколь поездка на лифте – из частной школы в Оксбридж, в Сандхерст, в Сити или Парламент, охота на гусей, рыбная ловля, выбор жены с усердием выбора рубашки, сыновья, портвейн, сигары, темные красные комнаты эгоистичных решений.

Тогда как ее всегда останавливают и расспрашивают. Серия препятствий, проверок личности. Напоминаний о том, что она не там, где положено.

– Я не думаю за пределами войны, – говорит она. – Я думаю о друзьях во Франции. О крестьянстве.

Губы Перри дергаются. Его всегда раздражали французы, и раздражение только усилила его неприязнь к де Голлю, о котором – четко по расписанию – он начинает говорить. Какой де Голль невероятно высокомерный, изгнанный генерал, ведущий себя, будто под его командованием армия, а не взятая взаймы квартира в Мейфэре и редкие выступления по Би-Би-Си.

У Кристабель больше приязни к одинокому французу. Она знает, что нежелание сгибаться может иногда быть твоим лучшим, твоим единственным оружием.

– Он дает им надежду, – говорит она.

– Он дает им иллюзию, – фыркает Перри.

– Надежда – это иллюзия, – отвечает она. – Потому она так сильна. – Она замечает, что он кидает взгляд на часы, и быстро говорит: – Перри, твои люди под прикрытием, они могут знать, где Дигби и чем он занят?

– Франция – не мой департамент, – говорит он, и она видит, что он как будто удалился, закрылся, как сова. Она вдруг чувствует, что Перри хранит какой-то секрет, что-то, что он всегда держал при себе. Что-то маленькое и однажды живое, сжатое в когтистой руке, не чувствующей больше того, что держит.

Она говорит:

– Если бы я попросила, ты бы узнал?

Он окидывает ее изучающим взглядом.

– Ты собираешься попросить?

Кристабель понимает, что он ожидал этого момента и уже взвесил его; ей кажется, будто он ждет по другую сторону вопроса. И она также знает, с чувством, от которого все переворачивается внутри, что не может позволить себе быть обязанной ему, даже если он может рассказать ей о Дигби.