Редвуд сильно выдохнул:

– У моей матери сильная тяга к порядку. Она не религиозна, но по-прежнему считает, будто все происходящее имеет причину. В разгар ядерной войны она скажет вам, что все будет хорошо. Она оптимистка, и прекрасно, но в ней, увы, не осталось ничего от реалиста. По-моему, она уже не помнит, какие фрагменты книги выдумала. В любом случае я принял решение поддержать ее. Захватите вино?

Он взял салат. Я вышла за ним на улицу.

– Кажется, вы близки.

– Она мой добрый родитель. Они с отцом развелись, когда мне было шесть, и мы с ней всегда держались как бы одной командой. Он уже умер.

– Мне жаль.

Мы сели. Редвуд положил матерчатые салфетки, поставил мисочку крупной соли с ложечкой и графин воды со льдом.

– Все нормально. Я его ненавидел, насколько можно вообще ненавидеть родителя.

– И все-таки мне жаль.

– Спасибо. Сейчас, когда мне не нужно с ним взаимодействовать, я ненавижу его меньше.

– Как все сложно.

– Не знаю. Иногда все просто.

Редвуд рассказал, что его отец, завюротделом одной химической компании, ответвления «Либерти ойл», проводил свои дни, отбивая иски заболевших раком рабочих, городов с отравленными грунтовыми водами, химиков, у которых украли открытия, экологических групп, переживающих за воздух, воду, лягушек и птиц. Затем, подав лишний пример случайной, внезапной смерти, из тех, что создают иллюзию космической справедливости, в сорок шесть лет упал замертво в результате мозговой аневризмы.

– Мои родители погибли, когда мне было два, – сказала я. – Авария небольшого самолета.

– Я знаю. Интернет.

– Конечно.

– Мне тоже жаль.

– Все в порядке. Я их не знала.

– Поэтому-то мне и жаль.

– Похоже, мы выруливаем на базар про покойных родителей. Вау.