Окружая барабан, с потолка свисал гладкий круглый занавес из твердого жемчужно-белого пластика, на котором был выдавлен тот же образ, то же море. Я обошла объект по круговому коридору между цилиндром и занавесом, между двумя вариантами одного и того же. Хотела отойти, чтобы выгоднее смотрелось целое, но конструкция этого не позволяла. Вы попадали в ловушку.

* * *

Мы с Редвудом сидели на верхнем этаже анкориджской гостиницы в баре из дерева, латуни и окон. Внизу неровный асфальтовый край города соприкасался с расстилающейся широкой полосой воды, на той стороне виднелся поросший лесом холм, а за ним вдалеке высилась Денали – в двухстах милях, но такая огромная, что белая вершина все равно поднималась над горизонтом.

– Мне звонила Аделаида Скотт, – сказала я.

– Правда? Зачем?

Меня затрясло мелкой дрожью, но я пошла дальше:

– Сообщила, что у нее есть несколько писем Мэриен, которые могли бы меня заинтересовать.

Редвуд чуть не обиделся:

– Тебя?! Почему тебя?

Конечно, я и сама задавала себе данный вопрос и все-таки огрызнулась:

– Спроси у нее.

– И что в них?

– Не знаю. Она не вдавалась в подробности.

Я поиграла в стакане оливкой на зубочистке.

– Прости, я просто… Она говорила так, как будто письма могут все изменить? За ужином мадам с очаровательной непреклонностью утверждала, будто не знает ничего интересного. А теперь уже поздновато.

Я собиралась сообщить ему, кто отец Аделаиды, но решила, не могу. Сказать означало лишь впрыснуть дофамина, почувствовать собственную важность, повязать себя с Редвудом. Стоит мне произнести нужные для этого слова, информация будет принадлежать не только мне, но и ему, потом неизбежно Кэрол, а потом всем. Было нелепо испытывать собственнические чувства по отношению к факту, который не имел ко мне никакого отношения, и все же я их испытывала. Строго говоря, Аделаида не запретила мне рассказывать. Она заявила, что устала хранить тайны и не собирается заставлять меня. По ее словам, поделившись со мной, она словно играет в русскую рулетку, но в хорошем смысле. Я ее поняла. Ведь я тоже бросила флешку Гвендолин.

– Думаю, мама не в курсе, что у Аделаиды есть письма. – Редвуд разволновался. – А кто-нибудь в курсе? Однако нам следовало знать, из-за фильма. Почему она промолчала? Она правда не рассказала, что в них?

– Вряд ли они так уж важны.

– А могут быть по-настоящему важны. Черт. Ты не спросишь у нее, могу ли я их прочесть? Если честно, меня несколько задевает, что она не показала их маме. А что, если там какое-то невероятное откровение, а она облегчит душу только после окончания съемок? Она способна на это? Мы можем попросить ее так не поступать?