– Палома, запиши, что он сказал.
– Ш-ш-ш, она просыпается, – ответила девушка.
Я открыла глаза.
Деревянные балки над головой. Тело ниже пояса укрыто шерстяным одеялом.
По животу пробежал холодок. Меня осматривал мужчина с седыми висками, смутно напоминающий падре Гильермо.
Живота коснулось что-то теплое и жгучее. Я ахнула, но скорее от удивления, чем от боли.
– Нежнее, доктор. – В мрачном тоне Андреса послышалось предупреждение.
– Падре, в последний раз прошу. Не мешайте мне или уходите, – пробурчал старик, но в его словах не было злости. – Вот уж любитель везде влезть, – добавил он себе под нос и продолжил накладывать припарку мне на ребра.
Я повернула голову. Рядом со мной сидела Палома, закусывающая губу и яростно что-то царапающая на листке бумаги – видимо, назначения врача. Андрес стоял у камина, глядя на огонь. Его руки, перевязанные плотной белой тканью, были сцеплены, будто в молитве, а кончики пальцев касались губ. С ним все в порядке? Что случилось?
Выжила ли Хуана?
Словно услышав мою нарастающую тревогу, Андрес обернулся, и наши взгляды встретились.
* * *
В следующий раз я проснулась от того, что кто-то нарезал овощи.
По одеялам струился солнечный свет. Я повернулась. У койки, на которой я лежала, стоял стул со стопкой писем на нем. Сзади виднелась приоткрытая дверь. Палома находилась снаружи и, судя по всему, готовила что-то на открытой кухне. Запах жареного лука окончательно привел меня в чувство. Я умирала с голоду…
Я отбросила одеяла и, поморщившись, села. Бинты на туловище были белыми и свежими, а боль в ребрах уменьшилась до тупой пульсации.
Я бросила взгляд на стул. Поверх конвертов лежало единственное распечатанное письмо, подписанное рукой Викториано Романа. С меня сняли обвинения в убийстве Родольфо. Я взяла письмо в руки. Дыхание перехватило.
Конверты… Все они были адресованы донье Беатрис Солорсано, конечно, но почерк принадлежал моей маме.
Я потянулась за ними и даже не заметила боли в боку. Шесть или восемь конвертов… В глазах все расплывалось, пока я вскрывала первый.