Затем я поднялся, вошел в центр круга и повернулся лицом к теням.

– Добрый вечер, донья, – поприветствовал я.

Тихое шипение. Как у гремучей змеи, но более глубокое. Шипение хищника.

– Достаточно, – мой голос звенел от осуждения. – Время пришло.

Прижав руки к туловищу, я протянул ладони тьме.

Этого простого действия оказалось достаточно. Словно ручей, переполненный после паводка, меня омыло темной силой. Темнейшие части моей души теперь не были связаны, не были заключены в шкатулку. Шкатулка больше не висела тяжелым грузом в груди, скованная стыдом, ненавистью к самому себе и страхом того, что ждет меня после смерти. Сила растекалась по моим конечностям, невесомая, будто роса, и приносила покой. Я носил ее в себе, как собственную тень, даже когда пользовался тем, чему меня обучила бабушка. Даже когда служил мессу и обращался с молитвой к людям Сан-Исидро.

Тьма завывала, нарастая вокруг меня, напоминая бурю.

Ты должен будешь сам найти свой путь, всегда говорила мне Тити.

Если я продолжу идти тем путем, который нахожу правильным, однажды я приду к душевному равновесию. Найду свой путь. Свое призвание.

Я потянулся к темноте и сжал дух доньи Марии Каталины в кулак. Она попыталась отпрянуть, использовать свою силу, чтобы вырваться, но заклинания Тити продолжали слетать с моих губ.

– Достаточно, – повторил я на кастильском.

Я со всей силы дернул кулак вниз.

Звук, напоминающий лопнувшую струну, прорезал темноту. Бурный мятеж дома утих.

В комнату вошла донья Мария Каталина – такая же настоящая, какой я видел ее здесь несколько лет назад. Она мерцала, словно мираж. Я притянул ее в круг. Она была все такой же элегантной, будто бы сделанной из сахара, как и в тот день, когда я впервые увидел ее на площади в Апане – одетую в серое платье и с горделиво собранными в высокую прическу волосами, напоминающими кукурузный шелк. Враждебность, которую она испытывала ко мне при жизни и которую направила на меня через дом, ясно читалась на ее лице. Она скрестила руки на груди.

Ненависть ее была подобна опухоли. И пришло время изгнать тьму из моего дома, раз и навсегда.

– Думаю, вы прекрасно понимаете, зачем я здесь, – сказал я, и ее рот искривился в изящном оскале.

Я желаю тебе гореть вечно, выплюнула она. Гореть, гореть, гореть.