— Я бесконечно благодарна его царскому величеству, милостиво изволившему мне дать место дочери в своем щедром сердце.

Губы тонкие, упругие, бескровные, — губы Вельфов… Словно урок — бесстрастно, внятно. Французская речь безупречна, впитана с детства.

— Плезир невыразимый доставляют мне ваши слова, светлейшая и высокоуважаемая принцесса. Ваши превосходные чувства…

Герцог пригласил в дом, Шарлотта отделилась, исчезла в кучке придворных девиц. Обедать сошли в подземелье. Скрипки стонали, надрываясь. Борис вобрал голову в плечи, — так нависли желтые, грубо отесанные камни низкого древнего свода.

Пили здоровье царя, герцога, царевича, Шарлотты. И посол, поднимая фужер, несчетно выражал радость, силясь перекричать льстивые голоса скрипок.

Беседа с Шарлоттой возобновлялась урывками. Запомнил Борис разговор на балу. Отталкивая коленями кринолин, раздутый сверх моды, он иногда привлекал ее к себе, ощущал тощее, костлявое, горячее тело. Нет, не лягушка…

Спросила, какая посуда во дворце у царя. Вновь смутила, — Борис не решился почему-то сказать, что и дворца-то нет, — Москву звездный брат не жалует, а Санктпитербурх еще строится. Ответил шутливо, — запамятовал, давно не едал у царя. Который год в путешествиях.

У герцога приборы серебряные. А Шарлотте что надо? Поди-ка золота потребует!

Спросила еще, бывает ли царевич в войсках. Тут посол покривил душой, расхвалил воинскую доблесть жениха. И напрасно, — принцесса, вишь, не любит военных.

— Это правда, что царь всегда с фавориткой, во всех сражениях? Она красива, да?

Московит потупился. Вряд ли подобает обсуждать сюжет столь щекотливый, да еще с девицей.

— Война ужасна, монсеньер. Мужчины грубеют… Скитаться по бивуакам, по грязи, без пристойного общества… Невыносимо!

— На войне к тому же убивают, принцесса, — сказал посол, не сдержав усмешки.

Глаза-угольки настойчивы. Вопрошают, засматривают в будущее, — строго, неуступчиво.

— Супруг, избранный вами, — произнес дипломат, спохватившись, — не осмелится вас неволить.

10

10

Бал в замке Брунсвик — прощальный, так как миссия Куракина завершилась, — памятен и Сен-Полю.

В толпе, растекшейся по залам, часто возникало лицо молодого кавалера — детски круглое и пухлое, как у купидона, с натугой исторгающего музыку из фанфары. Кавалер был навеселе и бродил, пошатываясь, без видимой цели. В гуще публики, смотревшей танцы, он задел маркиза плечом и пробормотал:

— Извините, мосье Сен-Поль!