Куракин и курфюрстина весьма друг другом довольны. Сражаются в карты, в шахматы, кормят говорливых попугаев — «графа Коко», «графиню Тото», «барона Крикри».

— Не правда ли, мой барон похож на Бернсторфа? — смеется Софья. — Кстати, не попадите к нему в мешок.

Они говорят по-итальянски, и Борис слышит поговорки, звучавшие в Венеции, в Риме.

Софья впоследствии напишет о Куракине:

«Это очень честный человек. Он кажется более итальянцем, чем московитом, и владеет сим языком в совершенстве, со всей мыслимой учтивостью. Поведение его я нашла во всех отношениях безупречным».

Попугаям Софьи понравились ласковые руки московита, его мягкий голос. Они привечали его истово:

— Ур-ра Кур-рак!

Даже «барон Крикри», самый способный, не мог произнести фамилию до конца.

— Царь Питерр! Виват! — кричали попугаи.

Слышать из птичьих глоток — и то приятно.

Весна для России милостива. В Пруссии царским войскам сдан город Эльбинг, шведы, осажденные в Риге, в Выборге, обречены, так как подмоги не получают. В сих обстоятельствах ганноверцы стали покладистей и с предложениями посла по всем пунктам согласились.

Договор, верно, подписали бы до лета, кабы не помешало досадное происшествие.

Приглашенный в замок откушать по-семейному, Куракин столкнулся, входя в столовую, с Фризендорфом. Кто-то нарочно или по недосмотру свел московита и шведа. Сей последний резко повернулся на каблуках, звякнув шпорами.

— Я не знал, монсеньер, что встречу вас, — сказал он по-французски.

Низкорослый, прыщавый, утопающий в высоких ботфортах с широченными раструбами, наглец смотрел насмешливо. Борис опешил, — подобного с ним не случалось.

— Между прочим, я старше вас, монсеньер, — прибавил швед, усмехаясь.

Курфюрст жестами звал обоих занять места. Не смутился ничуть, будто так и надо… Это обозлило Куракина до крайности.

«Тогда я принужден тут при столе взять конжет и уступить в дом свой, который афронт всегда в сердце моем содержу».

Он еще кипел, водя пером, — раскаяние явилось после. Напрасно вспылил, напрасно сбежал не простившись. Курфюрст несомненно обижен и проступок сей не извинит. Так и вышло. В тот же вечер перед окнами посольского двора остановилась знакомая карета и из нее вылез, чертыхаясь, Бернсторф, — хмурый и расстроенный.

— Дурацкая история… Курфюрст в отчаянии, но есть порядок… Наш святой ганноверский порядок.