Терзаемый сомнениями, отдав в войсках необходимые распоряжения, Иоанн всё же выехал с несколькими дружинами и охраной в Москву. С собой взял лишь славного воеводу князя Фёдора Давыдовича Палицкого. Тот не посмел ослушаться.

Вид приближающегося к Москве русского войска во главе с великим князем вселял ужас в оставшихся ещё в сёлах и деревнях людей. Народ решил, что государь бежит с поля боя, что сражение проиграно и следом за ним идут татары. Движение дружин сопровождали вопли женщин, плач детей, люди кидались собирать вещи, грузились на телеги и бежали следом. То там, то тут раздавались гневные осуждения в адрес государя, о которых докладывали ему наушники:

— Налоги с нас брал, а дань пожалел платить хану, разгневал его, а теперь бежит, выдаёт нас татарам!

— Когда в стране тишь да гладь, храбр наш государь с мирным народом воевать, одних новгородцев сколько пограбил, погубил! А как настоящая беда — куда храбрость делась?

Это мнение народное было отчасти справедливым, но оттого не менее обидным и раздражающим.

В Москву государь прибыл 30 сентября, как раз к обедне. Предупреждённые гонцами о его приезде, навстречу, на Соборную площадь, вышли святители в окружении оставшихся в осаде бояр и множества народа. Лица встречавших являли собой тревогу и недоумение.

Митрополит Геронтий дрожащей рукой перекрестил сошедшего с коня Иоанна и молвил в тревоге:

— Отчего, сын мой, ты от войск ушёл, неужто так силён враг и так слабы русичи, что ты поражения испугался? Не гонятся ли враги за тобой? Не посрамлены ли воины русские?

— Нет, отец, не тревожься, полки наши крепко держат оборону на Оке и Угре, я же вернулся на совет с вами, святителями нашими, с боярами, с отцом моим духовным...

Иоанн встретился с грозным взглядом седого величавого старца Вассиана и впервые в жизни не выдержал чужого взора, отвёл свои всегда дерзкие и самоуверенные глаза в сторону, устремив их в землю.

— Прости мне дерзость мою, благоверный и христолюбивый государь наш и великий князь Иоанн Васильевич, — тихо, но грозно заговорил суровый святитель Ростовский, сразу оценив и прозрев все сомнения Иоанна, которого знал с детства и чьи потайные мысли научился как духовник улавливать неведомыми путями без словесного изречения. — Как же же ты мог, Богом венчанный и Богом утверждённый, во всех царях пресветлейший царь, как мог ты в бегуна обратиться? — продолжал святитель всё тем же тихим, но напряжённым, до крайности взволнованным голосом. — Почему ты, не бившись с татарами, с их царём самозваным, бежал от них? Ты что же народ свой басурманам выдаёшь? Ведь вся кровь христианская, ими пролитая, на тебя падёт! Ты что, смерти боишься? Так ведь нет людей бессмертных, любой из нас умрёт, и ты умрёшь, у каждого свой рок, и никто его не избежит, ни человек, ни зверь, ни птица. Если ты боишься — дай мне твоё воинство, я хоть и старый и немощный, — поведу его в бой против татар...