Вассиан говорил тихо, чтобы слышали один лишь государь да те, кто находились рядом, но вокруг стояла столь оглушительная тишина, что казалось, будто вся эта толпа, вся масса людей не только слышит его, но и сама говорит этим тихим голосом святителя, осуждая малодушие своего государя.

Когда старец замолк, ожидая ответа своего духовного сына, тот, наконец, пришёл в себя. Ему надо было немедленно убедить собравшихся, что он не трус, что не прятаться за крепкими стенами явился он в родной город. Он осерчал на своего духовника за дерзкую речь, но виду не подал.

— Не бросил я войско, богомолец ты мой, — ответил он старцу, но говорил громко, для всего народа. — Стоит войско наше твёрдо, держит оборону по всей Оке, готово дать отпор басурманам. И я скоро вернусь к нему. А чтобы вы уверились, что не боюсь я врага, что не идёт он за мной по пятам, не останусь я в крепости, остановлюсь в Красном селе, за городом. А пришёл я сюда, чтобы ещё раз святым иконам помолиться за победу, чтобы с вами, со святителями и старейшинами, посоветоваться, как нам поступить, стоит ли рисковать судьбой государства и народа нашего. Если решим стоять — надо готовиться и посады пожечь. Но ведь можно попытаться примириться с ханом, откупиться от него с малыми потерями, не допуская до больших, как это многие предки наши делали. Тем паче, что клятву наши отцы давали ордынцам, что не поднимет наш народ меч на них!

— О клятве мы уже говорили с тобой, благородный государь мой, — не смягчившись, будто терять ему нечего, столь же сурово и сдержанно отвечал Вассиан, взяв на себя чрезвычайно рискованную миссию обличения не забывающего обид самодержца. — Если клятва была вынужденной, то нам поведено прощать и освобождать от таковой, и мы, святейший митрополит и весь боголюбивый собор, разрешаем тебя от этой клятвы и благословляем идти с оружием на Ахмата не как на царя, а как на разбойника, хищника и богоборца. Ибо лучше, солгавши, жизнь получить и народ свой спасти, нежели истинствовать и погибнуть, и обречь свою землю на опустошение и осквернение.

Старец перевёл дыхание и оглянулся на митрополита, стоявшего рядом, потупив взгляд. Старые бояре тоже помалкивали, лишь некоторые кивали в знак одобрения архиепископа.

Голова Вассиана была непокрыта, и прохладный осенний ветер теребил седую прядь его волос. Громко и сердито каркнула рядом ворона, нарушив повисшую над площадью тишину. Не дождавшись ни от кого словесной поддержки, Вассиан тяжко вздохнул и продолжил:

— Ещё раз молю величество твоё, боголюбивый государь, не прогневайся на смирение моё, что дерзнул величеству твоему резкие слова говорить, но то ведь твоего же ради спасения, потому что дело наше напоминать вам, а ваше — нас, святителей своих, слушать. Повторяем тебе: смело иди на врага, стань освободителем земли своей, христоименитым людям от сего окаянного нового фараона, от поганого самозванца Ахмата! Прежде поработили татары Русь за грехи наши, за малодушие отцов наших. А ты покайся от всего сердца, дай обет Господу блюсти правду в судах, любить народ свой, не употреблять насилия, оказывать милость к виновным. И Господь явит милость свою тебе, Богом утверждённому царю, и пошлёт Он в помощь тебе Ангелов и Святых мучеников, и смятение найдёт на врагов твоих, и одолеешь их, и погибнут они. И дарует тебе Всевышний Царство славное, и сынам сынов твоих из рода в род вовеки. А мы собором святительским день и ночь молим Его: да рассыплются племена нечестивые, хотящие брани, да будут омрачены молнией небесною и яко псы голодные да лижут землю языками своими! Иди, сын мой, государь мой, помолись с нами и возвращайся к воинству своему!