По приказу великого князя Товаркова с небольшой свитой переправили через Угру в лодке, днём, на видном месте, с белым флагом и с большой поклажей — с дарами, чтобы татары видели: к ним едут послы.

Вернулся Товарков достаточно быстро и весьма удручённым. Хан принял его зло и высокомерно.

— Стыдно мне, мой государь великий, даже передавать тебе то, что говорил этот злодей.

— Говори, не бойся, собака для того и рождена, чтобы лаять, — подбодрил Иоанн.

— Приказывал он передать тебе, твоё величество, что ты — слуга его и улусник, и за ослушание ты должен сам к нему прибыть, на коленях приползти, стремя коня его целовать и дань с собой за все девять лет, что не платил, — привезти. Иначе грозился взять твою землю силой, а тебя рабом сделать. А дань, так или иначе, всё одно платить придётся...

По мере того как Товарков говорил, лицо Иоанна наливалось краской, и было непонятно, то ли от возмущения, то ли от стыда, а скорее, обе причины одинаково оказывали на него своё воздействие.

— Дары, что я ему преподнёс, — продолжал посол, — он отшвырнул не глядя, говоря, что обиду, мол, долго чинили, долго и отвечать придётся. Кубки твои серебряные ногами пинал, на кинжал с золочёной рукоятью не глянул, когда тот на пол вывалился. Однако, когда я собирать дары начал, чтобы назад их забрать, коль не нужны, он раскричался на меня: «Поди вон отсюда, собака, нечего тут вещи мои трогать!» — и приказал слугам забрать всё, а меня вытолкали к реке. К князю Темиру я и подступиться не смог. В общем, не по чести он меня принял, не по чести и проводил. И ещё приказал передать тебе сие послание. Оно, видать, заранее у них приготовлено было.

Товарков протянул великому князю свёрнутое трубкой письмо с подвешенной на нём ханской печатью. Иоанн сорвал печать, развернул грамоту, прочёл. Кроме угроз и проклятий отступнику, кроме приказа немедленно явиться с «выходом» к нему в ставку, хан перечислял, сколько и какой подати желал он получить от своего вассала в будущем:

«И ты бы мою подать в сорок дней собрал: 60 тысяч алтын, а ещё 20 тысяч весной, да 60 тысяч осенью, а на себе бы носил Батыево знамение: у колпака верх вогнув, ходил... Если же моей подати в сорок дней не соберёшь, а на себе не начнёшь Батыево знамение носить, то все твои бояре своими густыми волосами и великими бородами у меня будут пол мести, а мои дворяне с хозовыми сагодаками и с сафьяновыми сапогами у тебя командовать будут...»

Дочитав, Иоанн подскочил со стула, отшвырнул грамоту себе под ноги и наступил на неё каблуком. В волнении заходил по палате, где размещались его приёмная и кабинет. Ивана Товаркова он принимал в присутствии ближних своих бояр и дьяков. Посол молча оставался стоять посередине палаты. Пройдя к окну и обратно и будучи не в силах больше сдерживать свои эмоции, Иоанн накинулся на сидящего под рукой Мамону: