Ему загородили было дорогу два казака, но, узнав, пропустили.
В передней он скинул шубу и шапку в услужливые руки царских холопов и, не дожидаясь, пока о нём доложат, уверенно прошёл в горницу. Тотчас же к нему торопливо вышел Димитрий. Длинные полы его кафтана взметнулись от быстрой походки, взгляд же был устремлён куда-то мимо гостя, а руки уже беспокойно суются вперёд, к нему…
— Дорогой ты мой, долгожданный!
И это неприятно поразило князя Адама: царь стал уж больно нервным каким-то.
Они обнялись и расцеловались.
— Давно не видел, месяцев десять уже! Что там нового-то? — сыпал Димитрий скороговоркой, не давая гостю открыть даже рот. — Ну, рассказывай, рассказывай!..
— С дороги-то?!
— Ах да!
Димитрий хлопнул в ладоши, и тут же в горницу вошёл Звенигородский.
— Князь Семён, распорядись подать к столу! Гость у меня разлюбезный, замёрз с дороги, оголодал!
Звенигородский отвесил ему поклон: «Слушаюсь, государь!» — и вышел за дверь. Тотчас же в горницу заскочили холопы, забегали, накрыли стол: появилась водка, свежая стерлядка, икра, подали печень лося и куриные ножки.
— С хлебом туго, не обессудь, — сказал Димитрий, поднимая чарку. — Как зима — так тяжко. Кормовщики стараются, но плохо. Поволжье Шуйский перекрыл, на севере Скопин, а юг, сам знаешь, разорили… Ну, с приездом, дорогой ты мой, разлюбезный!
Они выпили по чарке и закусили.
— О тебе в Польше много говорят…
— При дворе?
— И там тоже.
— Что слышно о походе короля? Зачем он пришёл?.. Он же всё испортит мне! Он что — метит на московский престол?.. Да нет же! Он мой, наследственный! — с искренним возмущением вырвалось у Матюшки.
— Ха-ха-ха! — громко расхохотался Вишневецкий. — Ты не говори это хотя бы мне-то!
— В этом я должен быть уверен, как в самом себе!.. Пойми, и хватит об этом!
— Не расстраивайся! Три