«Уже два года я воюю здесь, воюю за своё дело! А он хочет воспользоваться плодами моего труда! — с неприязнью подумал он о Сигизмунде. — Прибрать всё к своим рукам: это излюбленный приём Вазов! Они всегда отличались бесцеремонностью… Мне до него нет никакого дела, но пускай и в мои дела не вмешивается! А этот проходимец — мелькнуло у него о самозванце, — нужен только до поры до времени!»

— Пан Станислав, я подумаю о ваших словах, — скрепя сердце сказал он. — Но это решать не мне, а войску. Примет оно предложение короля — я подчинюсь ему.

— Ну что ж, с условиями короля я ознакомлю вас завтра. И на коло?..

— Да, пан каштелян.

Все снова вернулись за стол. В этот вечер у гетмана в избе долго горел свет, слышались громкие голоса, песни и крики за-здравия.

* * *

Стоял всё тот же, но уже поздний вечер. На Тушинский городок незаметно опустились ранние зимние сумерки.

Вдали, на церкви Андрея Стратилата, одиноко торчавшей среди развалин Спасо-Преображенского монастыря, коротко ударил колокол. Ему ответил колокол Преображенской церквушки. И опять всё вокруг городка погрузилось в глухую безмятежность.

На Волоколамской дороге, со стороны Спасского селения, послышался мелодичный перезвон колокольчиков. Усиливаясь, он постепенно приближался к городку. Наконец, совсем близко в сумерках замаячили расплывчатые силуэты крытых возков. Они подъехали к воротам и остановились. Верховые пахолики, сопровождавшие возки, направились было к воротам, как тут же из-за тына выглянули стражники и сердито окликнули их: «Эй! Кто такие?!»

— Князь Вишневецкий, не видишь, что ли! Ослеп, ворона!

— Я тебе сейчас ослепну! Как вдарю фальконетом[82] — вмиг сам ослепнешь! А твоему князю пан гетман запретил приезжать!

— Давай отворяй, отворяй! За службу получишь! — примирительно закричали княжеские пахолики.

— Это другое дело! — отозвались на страже. — Нам что, нам всё равно! Потом вам самим бы худо не вышло!..

Возки впустили в городок, и они покатили прямо в центр польского стана.

Внутри Тушинский лагерь, как обычно, шумел до поздней ночи разгульной жизнью. В избах, палатках и землянках горели огни. Из стана донских казаков долетали крики, песни и брань. Порой там раздавались выстрелы, и тут же поднимали заполошный лай собаки. Орали жолнеры, подле кабаков шатались пахолики, хватались спьяну за оружие, дрались и снова пили. И даже двор гетмана Рожинского гудел вовсю большой попойкой.

Вишневецкий втянул поглубже голову в высокий воротник шубы, чтобы никто не заметил его. Возки проскочили мимо ставки гетмана и остановились у хором Димитрия. Князь Адам вылез из возка и, невольно приседая на одеревенелых ногах, ослабевших от долгого сидения, двинулся к крыльцу.