Но вдруг над толпой разнёсся вопль: «Димитрий! Под городом — в монастыре!»

Всё мгновенно взбурлило, и площадь зашлась криками.

И тотчас же появился перед людьми воевода Скотницкий со своим напарником Иваном Годуновым. За ними же тенью следовал Михалка. Они поднялись на помост, под крики, свист, восторженную брань, улыбки, смех. Кругом горланили и славили царя. А громче всех старались казаки Михалки, смешавшись с толпой калужских простаков.

И Скотницкий, муж видный, с сединою и дородный, вверх вскинул руку новгородским жестом, когда на Вече слушать приглашают. Заговорил он зычно, отрывисто, как будто взлаивал:

— Граждане Калуги!.. Хочу сообщить вам радостную весть! Царь Димитрий, государь всея Руси, пожаловал нас, холопов, милостью своей!.. Сейчас он в подгородном монастыре!.. А к нам послал он иноков, чтоб молвить свою волю всем!..

Он замолчал. И тут же в тишине над площадью, откуда не возьмись, прошлась ворона и, как на грех, громко каркнула.

В толпе все вздрогнули, и кто-то в ней испуганно заплакал, предчувствием отчаянные затомились…

Повысив голос, Скотницкий вскричал:

— Вот в этой грамоте — её сейчас зачтут вам иноки!

И тотчас же на помост поднялись два монаха. Михалка был тоже тут как тут, легонько подтолкнул он одного из них вперёд. Тот развернул столбец, и слабый голос из его груди, тягучий, на манер молитвы, полился заунывно на толпу:

— Божию милостью мы, государь царь и великий князь Димитрий Иванович, всея Руси самодержец, князь владимирский, московский и прочих многих государств и царств государь и царь, в Калугу… А пришли мы, великий князь Димитрий Иванович, к вам, опасаясь гибели от короля польского Сигизмунда, еретика, католика и разорителя земли Русской… И когда вы, калужане, возрадуетесь нашему приходу и встретите нас, великого князя Димитрия Ивановича, хлебом-солью и останетесь верными присяге нашей, как и иные многие города, то мы, великий князь, отомстим королю Сигизмунду за поругание монастырских святынь и образа Божия. И за то, что хотят превратить православную веру нашу, истинную, в латынскую. И хотим мы, великий князь, убрать Шуйского, отнявшего престол наш, наследственный. И за православие и Отечество своё мы положим голову…

Монах остановился — дыханием зашёлся… Но Михалка не дал ему отдышки, подтолкнул его грубо в спину. Монах качнулся и бросил с отчаянием в толпу сорвавшимся голоском:

— Но не дадим торжествовать ереси, не уступим королю ни кола, ни двора!

Площадь вздрогнула, ответила призывно эхом: «Ни кола ни двора!»

И в тот же момент ударили во все колокола. Толпа смешалась, под звон соборный покатились вопли: