— Ты что!.. Допился! — вспылил он и снова заходил по комнате.

Михалка огорчился от его окрика, поджал губы, подвигал кружкой, и она бесшумно заскользила по столу, заиграла в его ловких руках, показывая ему, царю, что это не он, а она сама собой…

— Вот и дождались Божьего благословения Филарета, — тихо промолвил Трубецкой, отводя гнев царя от Михалки. Он с трудом сдерживал злую радость, чтобы не выказать её. Всё получилось так, как он уже не раз говорил Димитрию. И вот, оказывается, теперь это новость для того. Стало быть, он и не предупреждал его об этом. Ну что ж — раз нет, так нет. Пусть расхлёбывает, если не хотел слушать. Он же всегда говорил, что Романов Федька стоит лишь за себя, и веры ему, красавцу, соколятнику, нет…

— Мерзавцы, — вслух повторил Димитрий, неопределённо уставился на них, своих ближних, так, что было неясно — кого он имеет в виду: их или тех, которые пошли за Филаретом.

Трубецкого покоробил этот намёк, и он повернул разговор в другую сторону.

— Не о них надо думать, а как пособить твоему делу.

— Умно говоришь, князь! — согласился Димитрий, хотел было поставить его на место, что-де волю взял — указывать ему, но спохватился, уклонился от стычки, чтобы не восстанавливать против себя знатного князя. Тот хотя и бесхарактерный, мягкий, ни на что не годный, но с норовом, с ним приходится считаться: за ним донские казаки. С Гришкой Плещеевым проще. Вёрткий и пронырливый, как и его брат, с промысливым задатком, тот всегда был под рукой, охотно исполнял его мелкие поручения. Поэтому он не церемонился с ним: на нём вымешивал своё раздражение. И сейчас он не упустил, съязвил о его пучеглазости, о прозвище Глазун…

«А с Филаретом я посчитаюсь, ох и посчитаюсь», — тихо пробормотал он.

— Уходить надо, государь!

— Да, да! — поспешно согласился он. — Принесите какую-нибудь одежду! Да быстро! — приказал он, чувствуя, как стремительно уходит время, а вокруг, кажется, никто никуда не торопится; никому нет до него дела, хотя вот-вот всё откроется и нагрянет Рожинский с гусарами.

Он часто задышал, хватая ртом воздух, побледнел. На его лице резко проступил мясистый красно-сизый нос, глаза налились кровью. Не выдержав томительного ожидания, он рванул ворот тесной сорочки, засуетился, выглянул в сени. Увидев бегущего с одеждой каморника, он выругался, с размаху ударил его кулаком в лицо:

— Ты что принёс, выблядок!.. Поплоше — крестьянскую!

— Государь, успокойся! — попытался сдержать его Трубецкой.

— Что?! — уставился он на него, сверля взглядом тёмных глаз. — Тебя-то, князь, что здесь, что у короля или у Шуйского, всё едино, — прибыль ждёт! А меня?!