Такого Заруцкий стерпеть не мог. Усы у него поползли вверх, оскалились белые зубы, в глазах мелькнули шальные огоньки. Гримаса ярости красиво исказила лицо атамана. Ловко, сильным ударом, он вышиб саблю из рук мордатого и тут же развалил пополам его череп: «Дерьмо шелудивое — а не казак!»

И он словно озверел, накинулся на казаков Трубецкого и разметал их в стороны.

— Дмитрий! — зычно крикнул он, в массу беспорядочно тут и там дерущихся всадников. — Где ты?! Выходи!..

В этот момент в Тушинском городке сигнально ударили с угловых башен пушки. И с первыми же выстрелами из ворот, сверкая панцирями, галопом вылетели гусары гетманского полка.

Казаки и татары, увидев их, бросили Заруцкого, повернули коней и припустились дорогой на юг. Но куда там им! Малорослые татарские лошадки не смогли унести их от резвых польских скакунов.

Гусары нагнали их, ударили в тыл и смяли.

Пытаясь оторваться от них, казаки рассыпались веером и устремились разрозненными группами к лесу. Но гусары, не давая им уйти, рубили, сшибали их с коней. И над полем завис тяжёлый низкий гул от столкновения четырёх тысяч всадников… Наконец звон диких сабель оборвался, затихло ржание коней: и над равниной — снегом, трупами покрытой — слышнее стали крики и стоны раненых.

С тремя сотнями казаков и татар Трубецкой всё же отбился от гусар и ушёл лесными дорогами от погони.

* * *

И на Тушинский городок вновь опустилась великая рознь. Он раскололся на ещё более мелкие партии. Татары и казаки не прочь были перейти к Димитрию, надеясь на высокое жалованье. Войсковая старшина и немало гусар стояли за верность королю, предпочитая небольшой, но твёрдый оклад у него сомнительным посулам царя Димитрия. Пятигорцев, жолнеров, пахоликов и донских казаков тянуло на Волгу: в ещё не тронутые смутой места, где можно было бы поживиться, перехватить купеческий караван или пройтись грабежом по маленьким городкам с богатыми посадами.

После расправы гусар с донскими казаками Трубецкого, в лагере на Марину многие стали смотреть косо. Пошли упрёки не только в гибели казаков, но и в интригах против войсковой старшины. И её ругали даже пятигорцы, те самые, которые подтолкнули казаков на открытый бунт, на то, чтобы покинуть без ведома старшины городок, заверили их, что если гетман осмелится помешать этому, то они ударят с тыла по его ротам.

И ей стало ясно: больше медлить было нельзя. В любую минуту Рожинский мог стеснить её в хоромах стражей, а затем выдать королю. И она послала срочным гонцом весточку Димитрию.

Но события, опережая её замыслы, уже шли своим чередом.