Прошло три дня. И вот накануне субботы, поздно вечером, в покоях Марины началась необычная беготня — без шума и больших огней. Марине принесли гусарский костюмчик, подогнанный по её росту, и переодели. Она посмотрела в зеркало, услужливо поднесённое камеристкой, и даже сама не сразу узнала себя: на неё из зеркала глядел маленький щуплый гусар, с тонкой талией и возбуждённым бледным лицом.

— Вот и хорошо! — воскликнула Юлия. — Совсем как мальчик!

— Однако пора, — напомнила всем Казановская. — Поздно-то из лагеря и не выйдешь…

— Всё, уезжаем! — заторопилась и забегала теперь уже сама Марина. Прощаясь, она обнялась с пани Барбарой. Девушки накинули на неё тёплый кафтан, надели шапку, и она вышла из терема на крыльцо.

Стоял поздний февральский вечер. Небо затянуло низкими тяжёлыми тучами. За стенами лагеря, вдали, за широкой заснеженной равниной, неясной чёрной полоской маячил лес. Тушинский городок был погружён в безмолвие. Разнобойно шумели только у гетмана и в стане купцов.

Марина пригляделась в темноте и увидела подле терема небольшую группу всадников.

К крыльцу подвели коней.

— Это я, государыня, Бурба, — тихо сказал атаман. — Пора — дорога дальняя.

Он помог ей сесть в седло. А казаки бережно подсадили на коня её служанку, Катеринку. И тут же в седле уже сидел казачонок Фомка, одетый точь-в-точь в такой же гусарский костюмчик, как и на Марине. Фомка был такого же росточка и такой же щупленький, как она. Из-под шапки у него торчал такой же остренький носик, поэтому отличить их друг от друга было бы сложно даже днём.

Казаки вскочили на коней, плотным кольцом окружили её с Фомкой и лёгкой рысью тронулись от царских хором.

Казановская дрожащей рукой перекрестила всадников, приложила к губам платочек и тихо пробормотала: «Matka Bożka, помоги царице, отведи от неё беды! Дай ей радость, дай ей отдых!»

А всадники благополучно миновали ворота лагеря, пересекли по льду речку, пришпорили коней и пустились на рысях по дороге на Можайск. Бурба с Фомкой и проводником поскакали впереди. За ними впритык скакала Марина со служанкой под охраной двух казаков. Остальные держались позади. Привычный стук копыт и равномерное поёкивание селезенки у коня в такт быстрому бегу успокоили Бурбу. Он на минуту расслабился, но тут же встряхнулся и стал настороженно поглядывать по сторонам.

— Дорогу-то хорошо знаешь? — спросил он проводника.

— А как же! — уверенно откликнулся тот. — Чай, скоко по ней езжено-то!

— Ну-ну, смотри у меня! Сам знаешь — с кем идём!

Проводник ничего не ответил, только глухо пробормотал себе под нос: «Вот токо ночью тут не бывал»… В его голосе мелькнули нотки сомнения, но атаман ничего этого не услышал.