— Это всё результаты падения на вас этого проклятого горшка, дон Хаим, — сказал барон. — Позвольте мне снять ваш шлем и промыть вам голову.

Тут я всё вспомнил.

Он откуда-то принёс воды, и я предоставил ему действовать, как он знает. Вдруг он взглянул на меня с изумлением и сказал:

— Вы поседели, дон Хаим!

— Неужели? — спросил я равнодушно.

— Я сначала думал, что это от дыма или, может быть, пристала зола. Но это не оттереть. Хороший удар вы получили. Впрочем, вы отделались одним лишь ушибом. Через день или два вы будете чувствовать себя опять молодцом. Надеюсь, графиня здорова? — спросил он, посматривая на меня.

— Не знаю, — отвечал я. — Она осталась в Гертруденберге.

Барон с удивлением сделал шаг назад.

— Пресвятая Дева! — воскликнул он.

Он был лютеранин, но предпочитал выражать свои чувства, как то делают католики.

— Если бы вы сказали мне раньше, дон Хаим, то не оказалось бы такого места, которое мы не взяли бы с бою ради неё.

— Я знаю это и сам не хотел уезжать из Гертруденберга без неё, но я не представляю, где она. Вероятно, её рассудок не выдержал всех этих потрясений.

Эту унизительную ложь я повторял всем, кто спрашивал меня о жене.

— Когда я вошёл в комнату, чтобы взять её с собой, её там не оказалось, а ждать было невозможно.

— Пресвятая Богородица! — повторил он. — Теперь я понимаю, отчего у вас волосы поседели. Она в Гертруденберге, где дон Педро полновластный хозяин!

Последние слова он пробормотал себе в бороду, думая, вероятно, что я его не услышу.

— Да, — отвечал я. — Но я выколол ему глаза. Хотя, признаюсь, мог бы и убить его.

Барон опять сделал шаг назад.

— Heiliger Giott! — воскликнул он на этот раз по-немецки. — Много же вы натворили за одну ночь!

— Да, немало, — грустно отвечал я. — И ещё больше предстоит сделать. Прислушайтесь-ка.