Она глянула на меня с каким-то странным выражением — мягко и жёстко в одно и то же время — и сказала:

— Я вам обязана жизнью и не могла бы не горевать о вас. Потом она поглядела на меня и воскликнула:

— О, дон Хаим, да вы совсем поседели!

— Все седеют, когда наступает время. Это избавит меня от труда седеть, когда я состарюсь.

— Для вас это время настало слишком скоро, — сказала она с глубокой симпатией.

— Может быть. Судьба поступает с каждым из нас различно. Жаловаться не приходится.

— Вы правы. Судьба была к вам жестока, как, впрочем, и к другим. Но что же мы стоим?

И она показала мне на кресла.

Я понял, что она хочет подготовить меня, и сказал, когда мы сели:

— Расскажите мне всё, донна Марион, всё, что вам известно.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и мне показалось, что глаза её стали влажны.

— Мужайтесь, дон Хаим. Её уже нет на свете.

Я был готов к этому. Несмотря на это, меня вдруг охватила сильная скорбь об этой женщине, которую я так любил. Ничего не видя перед собой, я сидел и думал о ней, о начале нашего знакомства и о конце. Вдруг мягкая тёплая рука донны Марион нежно легла на мою.

— Мужайтесь, дон Хаим, — повторила она.

Она не знала, как я теперь стал холоден и спокоен. Так спокоен, что могу даже выслушать весть о смерти моей жены и не проронить ни слезинки, так холоден, что ничто не может отогреть меня, даже прикосновение нежной ручки донны Марион. Но в её голосе было что-то странное, а её прикосновение давало ощущение, которого мне никогда не приходилось испытывать.

— Благодарю вас, донна Марион, — отвечал я. — Это уже прошло. Теперь расскажите мне всё подробно.

— Она умерла, прося у вас прощения. Она поручила мне передать вам это, если мы когда-нибудь увидимся.

— Я уже давно простил её, хотя сделать это мне было нелегко. Но и она должна была простить меня за многое.

— Она это сделала, и сделала без всякого принуждения. Это я тоже могу сообщить вам.

От этого прощения моей жены словно какое-то тёплое дыхание коснулось меня.