Изабелла всё время была в полном унынии и молча сидела на стуле, почти не разговаривая, день ото дня делаясь бледнее. Я видела, что её угнетают её мысли, но утешить её было невозможно. Я ломала себе голову, изыскивая средства бежать, но всё было напрасно. Нас навещала только полупомешанная женщина, приносившая нам пищу. Она не вступала с нами ни в какие разговоры и не слушала то, что мы ей говорили.

На десятый день моего пребывания дверь в нашу камеру отворилась в неурочный час, и вошёл палач. Помнится, мы обе на минуту лишились чувств, не зная, что значит его визит. Мастер Якоб, улыбаясь, сказал: «Кажется, моё посещение не доставило вам большого удовольствия. Вишь, как вы побледнели. Но я всегда стараюсь быть приятным, чем могу». Его шутки были несносны, и я просила его сказать нам сразу, зачем он пришёл. «За одним делом, — отвечал он, снова скаля зубы. — Достопочтеннейший отец инквизитор желает поговорить с графиней, и ей придётся отправиться к нему. Поэтому приготовьтесь, я зайду за ней через четверть часа. Я-то хорошо знаю вас обеих, — прибавил он, глядя на меня, — но его преподобие в последнее время стал плохо видеть, и для него не будет между вами особой разницы. Устраивайтесь между собой, как хотите, но не забудьте потом, что я старался сделать для вас всё, что мог». Его последние слова дали нам слабую надежду, хотя мы и не понимали, почему это дон Педро не сумеет различить нас. Но не такой был человек этот Якоб, чтобы оказывать услуги без особо уважительных причин.

— Он просто боялся, что в один прекрасный день я вернусь, — мрачно заметил я.

— Пожалуй, что так. Но мы, конечно, ничего этого не знали, да и он не хотел отвечать на наши расспросы. Итак, решив предстать перед инквизитором вместо Изабеллы, я приготовилась идти. Она воспротивилась этому и настаивала на том, что она будет говорить с ним сама. Я боялась, что мне не удастся убедить её, и не знала, что делать. Вспомнив, однако, о пытках, обо всём, что может сделать человек, ослеплённый страстью, я опять стала её уговаривать. На этот раз она уступила скорее, чем можно было ожидать, — душа её была надломлена. Потом она сделалась удивительно спокойной и покорной, так что по временам я едва узнавала её.

Через минуту, однако, её страстность снова прорвалась наружу. Как человек, смертельно измученный, она бросилась в кресло и забормотала: «Я потеряла право решать мою судьбу. Может быть, будет даже лучше, если я не услышу его, — прибавила она, помолчав. — Он мог бы заставить усомниться в существовании Божием. Теперь я верю, что он отец всякой лжи. Скажи ему, — прибавила она с внезапной энергией, — что я ненавижу его, как самого дьявола».