Она закрыла лицо руками и разразилась слезами. Я стала на колени сзади неё и старалась её утешить. Могу себе представить, что она теперь чувствовала.

Вдруг дверь отворилась, и опять появился мастер Якоб, спрашивая, готовы ли мы.

«Кажется, вы плакали? — спросил он. — Но уверяю вас, дон Педро настоящий джентльмен и весьма учтив с дамами».

Изабелла вздрогнула и толкнула меня вперёд.

«Иди, Марион, иди, пока я не переменила своего решения».

Я поцеловала её и вышла.

Мой голос бывает иногда очень похож на её. Когда мы были помоложе, мы забавлялись тем, что обманывали всех своим сходством и умели копировать во всём одна другую.

За дверью ждали два человека, которым и передал меня мастер Якоб.

«Вот графиня», — сказал он.

Меня привели в небольшую комнату, которую я ещё не видела. Здесь на кушетке лежал дон Педро. Если б мне не сказали, к кому меня привели, я бы не узнала его. При звуке моих шагов с кушетки поднялся старик с ввалившимися щеками. Глаза его… О, Боже! Когда он поднял голову и я увидела пустые ямы, зарубцевавшиеся под болезненно сведёнными бровями, я готова была даже пожалеть его. Страшно было ваше мщение. Было бы милосерднее убить его. Это было бы лучше для вас обоих.

— Неужели вы думаете, что я не понимал этого? Но я обещал пощадить его жизнь при том условии, что он подпишет приказ об освобождении ван дер Веерена и других арестованных, и, помня обвинения моей жены в вероломстве, которые до сего времени звучат у меня в ушах, я не решился нарушить данное обещание. Это было глупо с моей стороны. Я потом очень раскаивался в этом, но было уже поздно.

— О, не говорите так! — воскликнула моя собеседница. — Это придаёт вам больше величия, хотя вам и пришлось пострадать. Данное слово — святое дело, даже в том случае, если это приносит горе.

— Я не говорю о себе. А что, если это принесло смерть другим?

— О, не говорите так, — повторила донна Марион умоляюще. — Это страшный вопрос. Но Господь, конечно, может спасти, если на то будет Его воля, и не надо прибегнуть к преступлению.

Это было для меня не убедительно, и я молчал.

— А если не будет на то Его воля, что можем сделать мы? — продолжала она мягко. — Я знаю, что трудно всегда сохранять веру. Но должна быть воля Всевышнего, которая управляет нашими страстями, нашими слабостями, нашей силой, иначе как могли бы мы мириться с жизнью?

Последние слова она промолвила с глубокой грустью и так тихо, что их трудно было отличить от вздоха. Она говорила, чтобы меня утешить, а между тем кончила сама на безнадёжной ноте. Я не отвечал, не зная, что ей на это сказать.