Она смолкла и закрыла лицо руками. Всё её тело вздрагивало от беззвучных рыданий. Я также опустилась на колени возле неё, стараясь успокоить её. Но она как будто не слышала и не понимала меня. Через некоторое время она перестала рыдать, руки её опустились, и. устремив взор вперёд, она застыла в этой позе, как изваяние. С трудом удалось заставить её заговорить.

Донна Марион сделала паузу и продолжала:

— Не находя нигде помощи, она направилась прямо к дону Педро. Пришла она к нему, вероятно, часу в одиннадцатом. В доме царило необычайное оживление, но она и не догадывалась о том, что случилось. Её попросили подождать. Вдруг к ней подошёл какой-то офицер и арестовал её от имени гертруденбергского губернатора — от вашего имени, как она полагала.

Последнюю фразу донна Марион добавила едва слышно и потупив глаза. Потом она снова подняла их на меня и сказала:

— Простите её, дон Хаим: она не ведала, что творила. Притом же этот человек обладал красноречием и ловкостью настоящего искусителя — потом мне пришлось слышать, как он говорит. Простите её. Не забывайте, что она пришла к нему ради своего отца.

Трудно было не сдаться, слыша этот умоляющий голос: многое ради него простилось покойнице.

— Я прощаю, — промолвил я после минутного колебания.

— Благодарю вас, — тихо сказала донна Марион. — Рассказав мне всё это, Изабелла опять умолкла, вперив в стену остекленевшие глаза. Наконец она очнулась и промолвила: «Я расскажу тебе, Марион, всё, для того чтобы ты могла судить справедливо. Если я погибну, — а по-видимому, так и будет, — а тебе придётся увидеться с ним, то ты лучше всех можешь служить посредником между нами». И она рассказала мне всё, что было между вами.

Донна Марион опустила глаза и опять смолкла.

— Что же вы думаете теперь, когда вам всё уже известно? — тихо спросил я.

— Во многом вы были неправы относительно неё, — отвечала она, глядя мне прямо в лицо. — Нельзя заставить любить себя силой, и ни одна уважающая себя женщина не будет любить, если к ней пристанут с ножом к горлу. Но и она также была несправедлива к вам и за это должна была просить у вас прощения. Я ей так и сказала. «Конечно, я сделаю это, — отвечала она, — если мне суждено увидеться с ним. Но я предчувствую, что этого никогда не будет». Я старалась ободрить её. Я добилась разрешения остаться при ней, и хотя мастер Якоб и дал мне понять, что он не выпустит её, даже если она наденет мою одежду, тем не менее я рассчитывала, что, может быть, как-нибудь представится благоприятный случай к бегству. Я заставила Изабеллу надеть мой костюм и причесала ей волосы, как у меня. Сначала она отказывалась, но в конце концов мне удалось убедить её. Мы стали выжидать, но дни проходили за днями, а благоприятного случая, на который я рассчитывала, всё не было. Нас так бдительно стерегли, что всякая попытка к бегству была невозможна.