Я приехала в Гуду, где у меня есть родственники. Отсюда я хотела ехать в Дельфт — повидаться с принцем и расспросить его о вас.

Ну, теперь я вам всё рассказала. О многом я предпочитала бы умолчать, но нарочно сказала вам, чтобы вы могли убедиться, что с моей стороны было сделано всё возможное. Может быть — Богу известно, что эта мысль сильно тяготила меня по временам, но теперь, оглядываясь назад, я не вижу другого пути. Мне страшно прискорбно, что я не могу сообщить вам более отрадных новостей, но, видно, так было угодно Богу. Может быть, это послужит вам утешением когда-нибудь, когда самое худшее уже будет пережито.

Она смолкла, и я напрасно искал слов, чтобы поддержать разговор: я был совершенно ошеломлён тем, что мне пришлось услышать. Наконец я сказал:

— Не знаю, как и благодарить вас, донна Марион. Я не в состоянии выразить словами то, что чувствую. Ваш рассказ похож на сказку из другого мира. Никогда бы я не поверил, что у нас на земле возможны такие вещи.

— Я не совсем понимаю, о чём вы говорите, — холодно отвечала она. — Я действовала так, как мне подсказывало чувство. Я была обязана сделать всё это, и потому вам незачем меня благодарить. Но я слишком разговорилась. Становится уже темно, и я велю принести свечи.

Она встала и позвонила. Через минуту вошёл слуга со свечами. Теперь я опять мог видеть её. Она стояла, опираясь рукой на стол и глядя не на меня, а куда-то дальше меня. Она была очень бледна, и на её лице появилось какое-то жёсткое выражение. Я подошёл к ней, взял её руку и поцеловал, как когда-то в первый день моего прибытия в Гертруденберг она поцеловала мою.

— Благодарю вас, донна Марион, — сказал я. — Хотя Богу известно, как я любил Изабеллу, я ещё не знаю, захотел ли бы я, чтобы она осталась в живых ценой вашего позора. Да и она сама этого не пожелала бы, конечно.

Рука донны Марион безвольно лежала в моей; но вдруг она отдёрнула её.

— Вы бы никогда об этом не узнали, — промолвила она. — Да и она не узнала бы. Мне не хотелось говорить об этом, но слова как-то невольно срывались у меня с языка.

Мне казалось, что без этого мой рассказ будет неполон, будет такое впечатление, как будто не всё было сделано для того, чтобы спасти её. Это была моя слабость. Но, увы! Нам всем так свойственно по временам впадать в эту слабость.

— Только не вам. Если когда-либо была на свете сильная женщина — то это вы, с вашей даже сверхчеловеческой силой.

— Хотела бы я иметь такую силу, — печально ответила она. — Я во всём потерпела неудачу.

— Вовсе нет. Вы много сделали, так много, что я этого никогда не забуду.