Нашествие визитеров продолжалось и в день праздника Венеры. Уже с утра гости шли и шли, так что Тертулл не имел возможности не то что пообедать, но и позавтракать. За весь день едва успел перехватить по крохам, поэтому на пиру, невзирая на смердящий припах, он не удержался и приказал рабу положить на тарелку фазанью грудку.

Император с некоторым недоумением глянул на него. Тертулл почувствовал, что допустил бестактность, замер и сделал вид, что его вовсе не интересует поданный ему кусок. Наблюдая за публикой, он заметил, как тот или иной гость пытался вытереть поданные яства о края тог или о покрывала, которыми были покрыты их ложа.

Тертулл, изобразив неловкость, уронил бочок – вытереть открыто, испачкать покрывало или край своей одежды побоялся. Будет беда, если и одежды цезаря окажутся замаранными. То ли дело – поднять кусок с пола. Никто не увидит. Он отогнал поспешившего на помощь раба и, прячась за спину императора, пальцами нащупал фазанью грудку, обтер ее об пол и, преодолевая отвращение, отправил в рот. Пожевав, решил, что мясо вполне съедобно, запах дерьма почти не слышен.

Между тем Коммод с брезгливой усмешкой продолжал обозревать приглашенных на пир. Поймав его взгляд, тот или иной гость тут же вскакивал со своего места, поднимал в честь «величайшего», «лучшего», «божественного» фиал с вином. Радость хлестала через край! Все активно прожевывали и глотали пищу.

Заметив жест Тертулла, приказывающего слуге положить ему на тарелку «четвертного лекарства», император на три четверти повернулся к поэту. Надменное выражение на его лице сменилось откровенным изумлением. Он резко толкнул Тертулла.

– Постумий, что с тобой?! Ты жрешь с таким удовольствием, что я не знаю, что и подумать?

– Разве только я, Луций. Ты взгляни, с каким удовольствием пожирают угощение твои гости.

– Они потеряли рассудок?

– Отчего же. Все очень вкусно, – поделился с императором придворный поэт. – Просто пальчики оближешь.

Коммод оторопело посмотрел на него, потом на расставленные возле него блюда, понюхал воздух, затем вновь взглянул на Тертулла.

Тот утвердительно кивнул и подтвердил:

– Вкус нежнейший. И аромат… – Тертулл вскинул брови и восхищенно покачал головой. – В этом есть что-то, – он пощелкал пальцами, – дурманящее и привлекательное.

Коммод глядел на него с тем же откровенным изумлением на лице. Он покрутил пальцем и указал рабу на фаршированное яйцо.

Отведав, он тут же скривился:

– Тертулл, это же самое настоящее дерьмо!

– Неужели, Луций? А ты урони яйцо на пол, поваляй его, а еще лучше оботри о покрывало – тебе можно, не стесняйся, – потом ешь. На запах можешь не обращать внимания.