Бебий развел руками.

Бебия казнили в Квиринов день – сожгли в Колизее, – когда в городе по приказу императора проводились игры в ознаменование гибели внутренних врагов и торжества римского духа. В этот же день отмечали Конкордию (Согласие), в том году (191 г.) посвященную сохранению священного мира между императором и римским народом.

Как было принято, гладиаторские бои и казни государственных преступников должны были начаться во второй половине дня, однако уже с утра чаша амфитеатра заполнилась публикой, желавшей поразвлечься за государственный счет. Особый интерес подогревало официальное сообщение, что на этот раз в травле примет участие невиданное доселе количество диких зверей, а среди гладиаторов, число пар которых составит три десятка, будут представлены лучшие бойцы, собранные по всей Италии. Сожжение видного заговорщика, которого обвиняли в причастности к кровавому побоищу, случившемуся в Риме на прошлой неделе, интересовало публику меньше. На трибунах кое-кто из зрителей жалел Бебия, но при этом не забывал добавить: если ты проштрафился, будь любезен отвечать по всей строгости. Другие поддерживали принцепса, хорошо, что наш Геркулес теперь не дремлет и никому не дает спуска, даже лицам из его ближайшего окружения. Тем более что сожжение в такой чудесный февральский день – это хорошая примета. За ночь тучки разошлись, небо чистое, высокое. Глядит на землю, любуется!..

После перерыва Бебия, привязанного к столбу, выставили на солнце. В перерыве между боями, когда сицилиец Тимофей, пердун и похабник, сразил Аттилия-живодера, рабы подняли столб, вынесли его на середину арены, вставили комель в приготовленный треножник, обложили хворостом и по знаку Коммода, нарядившегося в тот день в женское платье и уже изрядно захмелевшего, – император ткнул большим пальцем правой руки в землю – подожгли. К тому моменту на верхних галереях собралось множество христиан, проживавших в Городе. Все они, глядя на разгоравшееся пламя, дружно принялись креститься и поминать в молитвах уверовавшего брата[55].

Глава 7

Глава 7

Луций Коммод Аврелий Антонин, как ни странно, никогда не испытывал тревоги. Он не знал, что такое тревога. Тридцать лет прожил на свете, изведал все, что доступно смертному, – побывал в переделках, бессчетно казнил и крайне редко миловал, случалось, впадал в страх, порой панический ужас, особенно когда его, показывавшего язык вольноотпущенникам Марка, волокли к отцу за очередной порцией наказания, но все эти страсти, чувства, желания накатывали и растворялись, оставляя его душу безмятежной и спокойной во времени.