Ночь не имела конца.

VII

Рассветало, но была ещё ночь, только из чёрной темнота переменилась в белую. В этом сером покрывале глаз также разглядеть ничего не мог, как раньше в чёрной ничего не видел.

День приходил неизвестно откуда, а туман казался всё больше оседающим, а холод пронимал до костей. Влажность обливала всё, свет был мокрый, словно погружённый в воду.

В польском лагере, казалось, всё спит – но ни одни веки не закрылись ни на мгновение. Немцы пировали долго и спали крепко.

Даже их стражи сели на землю, завёрнутые в плащи, и каменели от усталости.

Над шатром маршала большая хоругвь ордена висела также, как спящая, промокшая… и исчез с неё тот крест, которым позорила мир. Порезанная в чёрные и белые полосы, она казалась траурным вымпелом, повешенным над могилой.

Вдалеке по-прежнему что-то было слышно… как если бы разбуженное море шло заливать землю… и этот приглушённый шум именно так, как волны, был прерываем.

Немцы спали – кроме Теодориха, который молился перед образом Богородицы. Два спутника стояли у его двери.

Наконец он встал с коврика для молитв, и, набросив на плечи плащ, пошёл через пустой шатёр к выходу. Ухо его ухватило тот шум волны… тот какой-то глухой топот.

Он остановился, выпрямился и побледнел.

Он открыл выход – и глаза его остановились…

В лагере на расстоянии шага ничего не было видно, а наполовину окутанная туманом ближайшая стража, сидела как окаменелая.

Его брови грозно стянулись…

В эти минуты медленный топот начал так отчётливо доходить до него, что стоящего спутника он схватил за руку.

– Побудка! – крикнул он. – День! Всё спит… Ударить побудку…

Среди тишины голос маршала раздался глухо и, заглушённый в воздухе, который идти ему далеко не дал, погас у порога.

Спутники побежали за стражей…

В долине ржали кони и как бы звенело оружие. Откуда? Чьё? Свои глаза – чужие? Маршал распознать не мог. Он почувствовал в сердце тревогу и какое-то предчувствие – угрозу опасности, в которую до сих пор не верил.

Призрак Локотка встал перед его очами. Он был почти уверен, что это приближается он, пользуясь туманом и тяжестью его людей, долгими ограблениями безоружной страны утомлённых и обессиленных.