– Повторите-ка приказание, – отозвался Огон, – что говорит воевода?

– Быть в готовности и не спешить, пока король сам не даст знака, нападая на них.

– А ежели в тумане на нас первых нападёт? – спросил обеспокоенный Ремиш.

– Не может этого быть, потому что он знает, где мы находимся и почему воевода в долине не хотел разместиться, хоть ему там назначили.

– Так помоги мне Бог, – начал Ремиш, – жизнь бы отдал, чтобы суметь комтуру эльблонгскому за серадзкий монастырь и костёл заплатить.

Он весь содрогнулся – иные молчали.

Добек, поглядел на молодого, в углу на земле сидящего Наленча и сказал:

– Пройди от шатра к шатру, посмотри, что делают, напомни, чтобы доспехи никто снимать не решался, коней не пускать… Сёдел не снимать.

– А что если подсмотрят, что мы так бдительны? – спросил Огон.

– Сегодня не увидят ничего, срочно им подниматься, а ничего не опасаются, – сказал Добек.

Однако он постоял минуту молчащий.

– Кто из вас немного говорит по-немецки и о немца потереться не боится? – спросил он.

Встал другой юноша, у которого едва ус показался, сын Ремиша, которого жгла жестокая лихорадка.

– Я! – сказал он.

– Иди к шатру маршала и великого комтура, раскрой глаза и гляди, что делают, пьют ли хорошо, сняли ли доспехи, напилась ли уже челядь.

Сандо схватил шлем и вышел.

Старшие сидели.

Нетерпеливое ожидание продолжалось какое-то время – вечер полз как черепаха… иногда казался нестерпимым. Смотрели друг на друга, то один, то другой вставал, прохаживался, садился, вскакивал снова и вздыхал. Приподнимали заслону, всматриваясь в темноту.

Ночь была чёрная, а из-за густого тумана на расстояние шага всё исчезало.

В той части лагеря – тишина смерти, а дальше – глухой ропот и шум.