Ждали возвращения Славка и Санда.

Добек поглядел на свой меч, висящий у ремня, и при светильнике проверил острие. Другие, увидев это, бросились также к своим.

Редко у которого вырывалось слово… невыразительно шептали…

– В лагере даже петухи не запоют, – сказал Ремиш, – а в Блеве, по-видимому, не только петухов, но и крыс нет! Как тут человек узнает, когда утро приближается?

Первый вернулся Сандо – глаза его смеялись.

– У маршала насмерть пируют, – сказал он. – Только сели есть, а выпили уже достаточно… Слышно это из песни, потому что, пока трезвые, поют набожно, а уже теперь начали распущенно. За каждой песней раздаётся жестокий смех.

Все поглядели друг на друга.

– А у других спокойно? – спросил Добек.

– Везде весело, – отпарировал Сандо.

– Чем дольше будут бдить, тем днём лучше заснут, – добавил Ремиш.

Вбежал Славек, обратились все к нему – он сперва показал рукой, что всё как надо.

– Никто даже не раздевался, – сказал он, – а всем так срочно, как нам дня ждать. Сидят по шатрам и под возами, как на часах, каждый держа в руке меч.

Старшие усмехнулись.

– Как вам кажется? – спросил Ремиш. – Есть ли уже полночь?

– Кто его сейчас знает, – рассмеялся Огон, – я по опыту то знаю, что дни в жизни не равны, – когда человек хочет сократить, это растягивается, а когда рад бы продлить, сокращает.

Заглядывали в бочку, пока последние из неё капли не вылил Климаш. Ремиш нашёл другую, но не все согласились на то, чтобы в неё заглядывать.

– С мутной головой идти на бой нехорошо, – отозвался Добек.

– Или-или, – возражал Ремиш, – иногда в бою трезвый чересчур видит, а лучше слепым быть.

Начали понемногу наливать. До утра было далеко.

Тот и этот достали сухого хлеба и засохшего мяса, но с разговором не шло – мысли кружились вокруг одного: скоро ли придёт утро.