Солдат, который так долго имел дело с безоружным людом и набрался безмерной наглости, схваченный неожиданной опасностью, – частью в неё не верил, частью оказался рядом с ней беспомощным.

Отвык от боя…

Нападение на него, которое готовилось в лоне той белой темноты, имело в себе что-то загадочное, непонятное, страшное тем, что не давало ухватить себя – что неприятель пришёл незамеченным, и нельзя его было вычислить.

Часть крестоносных войск, сложенная из наёмников, ещё не протрезвела после вчерашнего вечернего хмеля – не верила в панику… считала её каким-то развлечением или вымыслом.

Только комтуры, иностранные гости, старшина с большим хладнокровием одевали доспехи и выступали на середину лагеря, созывая к себе солдат, которые из-за спешки едва могли вооружиться.

Кучки складывались неодинаково, не так, как привыкли идти. Лагерный шум не давал услышать подходящего неприятеля.

Комтуры эльблонгский и гданьский, которые высунулись за цепь, уже опоясывающую часть лагеря, видели его – польские стрелки выбегали из тумана к лагерю… показывались и исчезали.

В маленькие более тихие перерывы маршал мог ухватить отдалённые голоса польских сумр, пронзительные, дикие и смелые… казалось, что они жаловались на крестоносцев.

Эта дерзость, с какой король так долго избегающий встречи, теперь сам на неё вызывал, было для Теодориха унижающим.

Она объявляла, что осторожный Локоток, должно быть, был уверен в себе и своём преимуществе.

Та же самая мысль отняла мужество у комтуров Германа и Альберта, но вдохновила их отчаянным безумием.

Они чувствовали, что честь, а, может, и жизнь могли потерять. Хотели её, по крайней мере, купить жестокой борьбой.

Герман, что не прощал никому, знал, что и ему не простят. Собранную горсть он привёл к опоясывающей лагерь цепи.

Теодорих объезжал по кругу шатры и рассеянных людей посылал туда, где, как ему казалось, грозит первое нападение.

Он догадался о Локотке с одной стороны, от которой раньше слышались цокот копыт и сурмы – объезжая по кругу, он остановился, испуганный, видя в иных частях лагеря крадущихся с разных сторон польских часовых.

Тут и там играли сурмы, вызывая…

Итак, поляки без малого окружали.

Среди этого замешательства, которое царило среди немцев, никто не подумал о польском подкреплении воеводы. Если бы немцы посмотрели на этих своих союзников, могли бы уже теперь догадаться по ним, если не о предательстве, то умышленной медлительности.

Когда тут же рядом бегали немецкие солдаты, разгорячённые и хладнокровные, беспокоясь о броне и коне, чтобы как можно быстрей быть в готовности к обороне, в польском лагере царили молчание и покой.