– Дороги плохие, ужасно холодно… раны незажившие, – говорил епископ. – Подождите…

Воеводина, перед которой страдал и жаловался Шарый, наконец сжалилась над его беспокойством.

У неё был воз и хорошие возницы, предостаточно людей; сама, вынужденная сидеть тут, очень грустила. Когда Шарый начал, весь обвязанный, двигаться и резко вставать, чтобы силы свои показать, сказала однажды:

– Ничего с вами не поделаешь, если ксендз Вацлав позволит, отвезу вас жене.

Если бы мог Шарый упасть ей в ноги! Но с ложа ему тяжко было подняться. Руки ей только поцеловал.

В этот день каноник осмотрел раны и на настойчивость отвечал, как то лекари и духовные привыкли, грозным словом и резко:

– Непременно хочешь погубить себя, трудно запретить, – сказал он, – вместо радости жене и детям грусть доставишь. Подожди, пока скажу… Не задержу ни на один день, когда увижу, что дорогу сможешь перенести.

Флориан смолчал, а в глаза ксендза смотрел каждый день, а тот улыбался.

Одного дня, наконец, он махнул рукой, когда воеводина его спросила потихоньку, – дал понять, что с бедой можно было ехать.

Выслали тогда наилучшую повозку, покрыли её шкурами, Шарого одели, и после прощания и благословения епископа Матиаша, воеводина двинулась с ним в дорогу.

Осень была поздняя, поспешить с раненым, хотя бы и хотели, не позволил лекарь, должны были волочиться нога за ногой. Воеводина, вместо того чтобы отдыхать на другом возе, почти всю дорогу шла пешком с чётками в руках, как бы благочестивое паломничество отбывала. Было также это паломничество милосердия.

Флориан лежал прикрытый, всё больше потихоньку расспрашивая людей, когда были, как назывались места, сколько дорог сделали. Путешествие показалось ему бесконечным, а чем больше приближались к Пилицы, тем больше росло беспокойство.

Здоровье в дороге не ухудшилось, потому что его удерживала надежда. Иногда на бледном его лице появлялась улыбка – то её прогоняло беспокойство. Воеводина, сама в беспокойстве о муже, подкрепляла его как могла.

– Моя милостивая опекунша, – сказал ей одного вечера Флориан, когда его на ночь люди внесли в избу, – я постоянно думаю о жёнушке и детях… Кто там знает, дошло до них уже о битве, а обо мне, небось, никакой вести не имеют. Что там с ними делается, ежели Домна знает, что столько наших пало? Как меня туда на возе привезёте, готовы подумать, что им труп отсылают с поля боя.

Полтора дня неспешной дороги ещё оставалось до Сурдуги, когда воеводина сказала:

– Хотите, я вперёд поеду к вашей?

Флориан отвечал только благодарным взглядом.

На завтра воеводина, старшего слугу оставив при Шаром, сама поспешила в Сурдугу, надеясь попасть туда за один день.