— Хозначальник в 26-м госпитале такой жмот, что вырвать что-нибудь, попавшее к нему, очень непросто, — заметил армейский хирург.

Далее он сказал, что в ближайшее время они с товарищем Берлингом заедут в батальон снова, побудут подольше — денька три-четыре, понаблюдают за тем, как врачи батальона справляются со своими новыми расширенными обязанностями и, если будет надо, то кое в чём и помогут. Вскоре высокое начальство отбыло восвояси.

Перов и Подгурский решили, что выколачивание носилок нужно поручить Алёшкину:

— Не Бегинсона же посылать, он и сам-то оттуда не выберется! — сказал Виктор Иванович.

Бегинсону уже сопутствовала слава, впрочем, не без «доброй» помощи Сангородского, что он человек рассеянный, неловкий, неумелый, чрезвычайно медлительный, хотя и неплохой хирург. Одной из причин, послужившей поводом к скрытой войне между докторами Бегинсоном и Сангородским, послужила их привязанность к Зинаиде Николаевне Прокофьевой. Оба они относились к ней с большой симпатией, но если Лев Давыдович умел это прикрывать иронически насмешливо-ласковым обращением с ней, то более простой и примитивный Бегинсон проявлял себя всё более нежным и страстным поклонником. Иногда в своих поступках и действиях он показывал настолько откровенное восхищение и преклонение перед Зинаидой Прокофьевной, что вызывал едкие насмешки Сангородского, а иногда и самой его дамы сердца. Впрочем, последней, видимо, такое преклонение льстило, потому что она, умело лавируя и удерживая на почтительном расстоянии обоих своих «великовозрастных младенцев», как Прокофьева их называла, сохраняла с ними самые тёплые, дружеские отношения.

Дружила она и с Борисом Алёшкиным. Обгоняя его по возрасту, она держала себя с ним, как старшая сестра. Он относился к ней, как к хорошему и доброму другу, она платила ему взаимностью, была с ним откровенна, ценила его за организаторские способности.

Решили, что Алёшкин этим же вечером, забрав нескольких раненых, требующих срочной эвакуации, поедет в полевой госпиталь № 26, потребует там по записке начсанарма носилки, погрузит их в машину и к утру вернётся назад.

Дорога до станции Войбокало, где размещался госпиталь, шофёрам батальона была хорошо известна: там находились армейские склады, и они уже несколько раз туда ездили. Взять очередную полуторку, погрузить в неё трёх раненых, посадить в кузов двух санитаров, сесть самому рядом с шофёром — вот что требовалось сделать Борису. Это заняло у него немного времени.

Часов в десять вечера его машина стояла уже в очереди у сортировки госпиталя, где сосредоточилось некоторое количество машин с ранеными, ожидавших разгрузки. Санитаров в сортировке было очень мало, они носили раненых в операционно-перевязочный блок, расположенный в одноэтажном кирпичном здании — не то бывшей школе, не то какой-то мастерской. В машинах, доставивших раненых, кроме шофёров, да иногда одной дружинницы или медсестры, помочь было некому, поэтому приходилось терпеливо ждать своей очереди. Алёшкин, осмотрев сортировку, пришёл к выводу, что при таких темпах разгрузки он простоит здесь до утра. Он зашёл внутрь и, представившись, попросил медика в звании военфельдшера разгрузить его вне очереди, но тот, хотя и почтительно вытянулся, увидев в петлицах Бориса шпалу, помочь чем-либо не мог. Лишних людей для разгрузки не имелось.