И через миг они оба опять валялись пластом на дорожке, и Тамир принялся смеяться, а за ним и Джейкоб, а потом, а может, сразу, Джейкоб расплакался.

Может, он понял. Может, он откуда-то знал, подросток, смеющийся и плачущий лежа на земле, что больше никогда не испытает ничего похожего. Может, он видел с высоты этой вершины бескрайнюю равнину впереди.

Тамир тоже плакал.

Тридцать лет спустя они все еще стояли у ограды, но, несмотря на все добавившиеся к росту дюймы, оказаться за ней уже не могли. Стекло тоже выросло. Стекло выросло сильнее, чем они.

— После той ночи я больше ни разу не чувствовал себя живым, — сказал Джейкоб, подавая Тамиру еще пива.

— Такая скучная была жизнь?

— Нет. В жизни много всего было. Но я ее не чувствовал.

— У счастья есть разные версии, — напомнил Тамир.

Помедлив перед открыванием следующей бутылки, Джейкоб сказал:

— Знаешь, я не уверен, что в это верю.

— Ты не хочешь в это верить. Ты хочешь верить, что твоя работа так же важна, как война, что долгий брак должен так же волновать, как первое свидание.

— Знаю, знаю, — отозвался Джейкоб. — Не ожидай многого. Научись любить бесчувственность.

— Я не это сказал.

— Я всю жизнь цеплялся за убеждение, что все, о чем мы в детстве говорили, содержит хотя бы крупицу истины. Что мечты о жизни, которую чувствуешь, — не лживы.

— Ты хоть раз догадался спросить себя, почему придаешь такое значение чувствам?

— А чему же еще можно придавать значение?

— Миру.

— Да у меня мира-то хватает, — сказал Джейкоб. — Слишком много мира.

— Есть разные версии мира.

По дому пролетел сквозняк, и где-то в утробе кухонной вытяжки побренчала заслонка.