— Джулия думает, я ни во что не верю, — сказал Джейкоб. — Может, она и права. Я не знаю, считается это верой или неверием, но, но я не сомневаюсь, что мой дед сейчас пребывает не где-то там, а в земле. Мы получаем то, что получаем. Работа, брак.

— Ты разочарован?

— Да. Или опустошен. Нет, что-то между разочарованием и опустошением. Деморализован?

Послышался какой-то щелчок, и упрямый жидкий свет над раковиной померк. Где-то нарушился контакт.

— Трудный день был, — сказал Тамир.

— Да, но в этом дне десятилетия.

— Даже если они ощущаются, как несколько мгновений?

— Когда меня спрашивают, как дела, я почему-то отвечаю: "У меня сейчас переходный момент". Все в жизни — это переход, турбулентности по пути к конечной цели. Но я так давно это говорю, что, наверное, пора смириться: остаток жизни будет одним долгим переходом — песочные часы без колб. Сплошная перемычка.

— Джейкоб, у тебя в самом деле почти нет проблем.

— Проблем хватает, — отозвался Джейкоб, набирая новое сообщение Джулии, — уж поверь. Но они такие мелкие, такие домашние. Дети целыми днями пялятся в экран. У собаки недержание. У меня ненасытный голод на порно, но я не могу рассчитывать, что у меня встанет на аналоговую мохнатку. Я лысею — знаю, ты заметил, и спасибо, что промолчал.

— Ты не лысеешь.

— Я маленький человек.

Тамир покивал и заметил:

— А кто не маленький?

— Ты.

— А что уж во мне такое большое? Не терпится услышать.

— Ты был на войнах и живешь под угрозой будущих войн, и, боже мой, Ноам сейчас в самом центре бог знает чего. Риски, которые есть в жизни, отражают величие жизни.

— И это стоит всего остального? — спросил Тамир. — И то, что ты сейчас сказал, я приму за оскорбление. — Он отпил полбутылки. — Еще пинта, и я рассвирепею.

— А чем тут оскорбляться. Я просто говорю, что ты избежал Великой Равнины.