— Вы меня извините, Татьяна Александровна, — твердо сказала она, — но я вам не буду пересказывать детали… распада нашего брака. Да они вам и ни к чему. Скажу лишь, что однажды дошло до рукоприкладства, после этого я и послушалась совета дочери и зятя и переехала к ним в Камышин. Хотя уезжать из Тарасова не хотелось. Он ведь и здесь не оставил бы меня в покое, поэтому я всегда прошу Ларочку никому не рассказывать о моих наездах в родной город.

Тут Екатерина Геннадьевна глубоко вздохнула; после того как она выговорилась, напряжение ее явно отпустило. Взгляд женщины стал мягче, поза — расслабленнее.

— Екатерина Геннадьевна, я все же вынуждена задать вам вопрос, в некотором роде касающийся Анатолия Степановича. — Как я ни старалась обойти болезненную тему отношений супругов Викентьевых, достичь в полной мере мне этого не удалось. Невозможно было попросту взять и вычленить исключительно имущественные вопросы, не упоминая самих собственников. — Но если для вас это настолько тяжело, вы, конечно, можете не отвечать. Я вас очень хорошо понимаю.

— Да нет, почему же. — Викентьева равнодушно пожала плечами. — Я уже успокоилась, буду рада вам помочь.

— Ваш… — начала было я и тут же спохватилась, — то есть Анатолий Степанович убеждал вас продать квартиру, чтобы вложить их в дело. А что это за дело, вы сможете пояснить?

— А это те самые акции, — оживилась Екатерина Геннадьевна. К моему облегчению, ее хандру как рукой сняло, и женщина явно была готова поделиться информацией. — Они их постепенно скупали, потом каким-то образом пускали в оборот, а после вновь выкупали. В общем, какая-то закольцованная схема, где концов проследить невозможно. Викентьев, когда был еще относительно вменяемым, постоянно повторял, что если я отдам ему деньги от продажи квартиры, то через полгода смогу купить себе новую, в два раза больше. Но я уже перестала ему доверять и прекрасно знала: деньги он мне не вернет и я останусь у разбитого корыта. Он всегда был жадным до денег, но до поры до времени это не слишком бросалось в глаза. При посторонних, во всяком случае. А со мной он перестал церемониться. Любая, самая незначительная покупка буквально приводила его в бешенство. Деньги, деньги, деньги… Только и слышно было от него. Казалось, еще немного — и он вообще забудет другие слова. Ну кроме площадной брани, конечно. Но это уж только в мой адрес, без свидетелей. Для всех остальных он был респектабельным добропорядочным господином. Кстати, если все же решите с ним встретиться, удивитесь, до чего он благообразный.

Я мысленно отметила эпитет «респектабельный», который упоминала в адрес Викентьева и Лариса Аверченкова.

— А что же могло вызвать такой переполох? — решила я уточнить у моей собеседницы. — В этой схеме было что-нибудь противозаконное?

Екатерина Геннадьевна ответила не сразу.

— Видите ли, — Викентьева тщательно подбирала слова, словно опасалась быть неправильно понятой, — они ведь затеяли рискованную игру, часто задействуя акции, которые им, в сущности, не принадлежали. Точно не скажу, но, по-моему, именно Белорецкий предложил создать нечто вроде фонда, в котором постоянно крутились бы активы, то пополняя его, то выбывая. Конечно, официально этот фонд, если его можно так назвать, нигде не просматривался. Перед каждой аудиторской проверкой они тщательно все подчищали, приводя всю документацию в идеальный порядок. Уж им ли не знать, как это делается! А после проверки все начиналось вновь. Так что они жили в постоянном напряжении, но отказаться от этого не могли. Очень уж это затягивает — возможность делать деньги из воздуха.

— И вам все это было известно? — не смогла я скрыть удивления в голосе.

Викентьева внимательно посмотрела на меня с печальной усмешкой.

— Я некоторое время работала в этой компании финансовым аналитиком, прежде чем полностью перешла на преподавательскую работу. Потом ушла, но Викентьев постоянно приносил мне то один документ, то другой. Просил посмотреть…

Екатерина Геннадьевна покачала головой:

— Я видела, что там постепенно вырисовывается нечто очень похожее на финансовую пирамиду. Предупреждала об этом Викентьева, он злился, потом выходил из себя, начинал швырять папки с документами, так что они разлетались… Называл меня предательницей, кричал, что мне плевать на интересы семьи. Даже дочь приплетал, мол, надо думать о ее будущем. Хотя все остальное время вообще ее не замечал.

— Но вы предупреждали его об опасности? — уточнила я.

— В том-то и дело, что они все заранее продумали и, кроме нечистой совести, им ничего не угрожало, — усмехнулась Екатерина Геннадьевна. — А уж с ней-то они умели договариваться. И среди аудиторов у них были свои люди. Предупреждали о спонтанных, то есть внеплановых, проверках. Правда, лихорадить их начинало, когда кто-то из знакомых аудиторов выбывал. Вот тогда они всерьез нервничали. Викентьев и вовсе метал молнии, дома было находиться просто невыносимо…

— Ваша знакомая, Лариса Николаевна… — начала я, решив плавно перейти к теме переполоха, вызванного моим расследованием.

— Ларочка? — Викентьева отрицательно покачала головой. — Нет, делами компании она никогда не интересовалась. Вскоре после замужества ушла из рекламного агентства и осела дома, по ее собственному выражению.

— Да, но я хотела кое-что уточнить, — продолжала я, несмотря на замечание моей собеседницы. — Лариса рассказала, что ее муж говорил по телефону с Солодиловым. Как раз перед тем, как у него случился сердечный приступ.

— Да? — Екатерина Геннадьевна с любопытством посмотрела на меня. — Я не знала, надо будет спросить у Ларочки. И о чем же они говорили, если не секрет?

— Не секрет, — отозвалась я, — но Лариса Николаевна услышала лишь, что Белорецкий мог что-то сболтнуть. Видимо, нечто такое, что могло бы привести к серьезным проблемам.

Викентьева ненадолго задумалась.

— М-да… — проговорила она. — Видимо, действительно что-то очень серьезное, если Владислав после этого разговора до утра не дожил. Но единственное, что мне приходит в голову…

Она с сомнением посмотрела на меня и продолжила развивать свою мысль:

— Видимо, Белорецкий кому-нибудь рассказал о фонде, который сам же и придумал.

— Но зачем ему было это делать? — усомнилась я. — Это ведь не в его интересах.

— Да так просто, — беспечно отозвалась Екатерина Геннадьевна. — Порисоваться перед кем-нибудь захотел. Он ведь был самым настоящим нарциссом. Любил похвастаться — смотрите, какой я умный и ловкий, куда вам всем до меня. Хотя это всего лишь мое предположение, — добавила она, немного помолчав.

«Как и то, что Белорецкий вообще кому-то рассказывал об их проделках с акциями, — подумала я. — Сплошные предположения, причем преимущественно непроверяемые».

— Может быть, они опасались, что Артемий Витальевич делился этими сведениями со своей женой, Виолеттой? — озвучила я очередную гипотезу. — А она успела с кем-нибудь это обсудить. Вы ведь слышали, что с ней случилось?

Викентьева со вздохом кивнула.

— Конечно, слышала. Но здесь мне вряд ли удастся чем-нибудь вам помочь, я ведь даже знакома с ней не была. К этому несчастному юному существу я испытываю лишь искреннюю жалость, но не думаю, чтобы Артемий делился с ней такого рода соображениями.

— Но ведь она все-таки была его женой, — возразила я и тотчас вспомнила о первом завещании, согласно которому все его имущество должна была унаследовать Виолетта. Вполне возможно, что Белорецкий рассказал своей молодой супруге как о самом завещании, так и о его условиях, ведь не настолько уж он был скрытен. Такая подозрительность уже попахивает патологией.

Однако Екатерина Геннадьевна решительно отказывалась разделить мое мнение на этот счет.

— Наш великолепный Темочка не нуждался в духовной и интеллектуальной близости с дамами, они интересовали его в несколько ином аспекте, — сообщила Викентьева с едкой иронией в голосе и тотчас спохватилась: — О покойнике, конечно, не следует так отзываться. Сама не понимаю, как сорвалось. А Тему жаль, так нелепо уйти, при его жизнелюбии.

— Неужели он так и не выстроил ни с кем из женщин доверительных отношений? — спросила я с деланым удивлением. — Он ведь умел очаровывать…

— Меня он не очаровал, — холодно отозвалась моя собеседница, глядя куда-то в сторону.

Не очаровал, но пытался, мысленно дополнила я это краткое сообщение. Я вдруг осознала, что Екатерина Викентьева — женщина совсем иного склада, чем Аверченкова. Поэтому не стоит ждать от нее откровений о том, как она надавала кому-то по рукам. И какая, однако, странная дружба связывала четверых успешных мужчин. Да и были ли они действительно друзьями?

— А что касается Владислава… — заговорила вдруг Екатерина Геннадьевна уже совсем другим тоном.

— Да? — заинтересованно спросила я, поскольку моя собеседница сделала паузу, словно собираясь с мыслями.

— Неудивительно, что он всполошился, ну и перепугался, конечно, — спокойно заявила Викентьева. — Он ведь не так давно был замом по экономике, значит, его подпись появлялась на документах чаще других. Да практически на всех. И если бы всплыло что-то противозаконное, его голова полетела бы первой.

— Но ведь все четверо отошли от дел, — напомнила я.

— Да, но отчетности-то никуда не делись, — возразила Екатерина Геннадьевна. — Да и не совсем они ушли из этого бизнеса, ведь на руках у каждого по-прежнему остаются акции. И я предполагаю, что они, так или иначе, действуют через подставных лиц. И если это откроется…