Роберт Нейборз был хорошим и честным человеком, другом индейцев. Он был уверен, что говорит правду.

Глава 44

Глава 44

Медвежонок сидел возле постели деда. После возвращения из поисков видения он взял себе имя Эса Наубия, Эхо Волчьего Воя, но Старый Филин продолжал звать его Медвежонком. Теперь юноша сидел, держа голову деда и сжимая пальцами его виски, чтобы успокоить пульсирующую боль. Его голова болела от скорбных дней и бессонных ночей. Он отослал шамана еще накануне, когда всем стало ясно, что его ворожба не помогает. Медвежонок знал, что она не поможет, еще тогда, когда у деда появились первые симптомы. Он узнал в болезни холеру. В то утро Старый Филин пропел приветственную песню смерти и теперь лежал в ожидании ее прихода.

«Зачем ты отправился сопровождать караваны, дедушка? Я же пытался тебя предупредить, но ты всегда был упрямым стариком». Когда Старый Филин решил следовать путем белого человека и повидал то, что лежит на востоке, он стал чаще искать встреч с белыми. «Ты ведь искал кофе, верно? И те побрякушки, что белые покупают дешево и продают дорого. Покупают дешево и продают дорого… Сколько кофе стоит одна человеческая жизнь?» В то лето по дороге Старого Филина прошли четыре тысячи золотоискателей, и едва ли не каждому он был знаком. Он был и приветственным комитетом, и сопровождающим.

По другую сторону костра задремала двоюродная бабка Медвежонка, Луговая Собачка. Она клевала носом над похлебкой, которую готовила для мужа в тщетной попытке победить болезнь. Вдруг из соседнего типи раздался громкий горестный плач, от которого у Медвежонка мурашки побежали по коже. Это был голос Дикой Полыни, жены Санта-Аны. Видимо, Санта-Ану холера уже убила. У Медвежонка совсем не осталось сил на скорбь о старом товарище деда, но громкий звук разбудил Луговую Собачку, и она устало, с кряхтением и стонами поднялась на ноги. Накинув шкуру поверх головы, она пошла утешать подругу.

Медвежонок… — Юноша наклонился, вплотную приблизив ухо к посиневшим губам деда. — Санта-Ана?.. — Слова давались старику с трудом.

— Да, дедушка. Он умер.

— Мой мешок…

Медвежонок знал, что речь может идти только об одном мешке, и снял с колышка большую сумку с амулетами, обшитую бахромой.

— Она твоя, сынок…

Щеки Старого Филина ввалились от обезвоживания и голода, и кости его черепа теперь отчетливо проступали. Синюшная кожа, обтягивавшая их, казалась полупрозрачной. Его глаза были закрыты, на мертвенно-белых веках стали видны тонкие фиолетовые жилки. Пересохший язык слишком распух и не помещался во рту.