Теперь над деревней поднялся оглушительный шум: плач по двум вождям сливался с воем Медвежонка. Наконец Медвежонок тряхнул головой и осмотрелся, будто проснувшись от кошмара и обнаружив, что реальность еще хуже. Он укрыл лицо Старого Филина бизоньей шкурой и пошел помогать Луговой Собачке — женщине, которую звал бабушкой.

В типи Санта-Аны стояла странная тишина. Медвежонок заглянул внутрь, жмурясь от тусклого света. Внутри в растекающейся луже собственной крови лежала Луговая Собачка. Она скрыла себе горло ножом, и теперь разрез зиял, словно второй рот. Рядом лежала Дикая Полынь. Он попытался нащупать у нее пульс, и это ему удалось. Руки его были все в крови, вытекавшей из глубоких разрезов на ее обнаженных обвисших грудях. Она была без сознания от истощения, истерики и потери крови.

Медвежонок закрыл лицо Санта-Аны одеялом. Кожа складками свисала с его большого тела. Его ввалившиеся щеки казались насмешкой над привычным образом крепыша, которым он был при жизни. Женщины начали с воем входить в типи, они рвали на себе волосы и одежду. Медвежонок оставил Дикую Полынь на их попечение, а сам легко поднял бабушку и отнес ее в типи деда. Она совсем исхудала, с каждым годом становясь все больше похожей на мужа. Он осторожно прошел между друзей Старого Филина, сгорбившихся и всхлипывавших под своими накидками. Толпа все росла — обитатели деревни причитающими тенями стекались к типи своего вождя. Осторожно уложив бабушку рядом с ее мужем, он вынес те немногие вещи, которые были ему нужны, и то, что отдал ему дед. Потом вернулся внутрь, сел, скрестив ноги, перед телами и раскурил церемониальную трубку Старого Филина. Он направил струю дыма к отверстию в верхней части типи, послав вслед за ней молитву о душах престарелой пары. Никто не входил в типи, будто все признавали особые отношения между Медвежонком и стариком и чувствовали, что ему нужно побыть одному.

Наконец Медвежонок взял из костра горящую ветку и поджег типи. Пока пламя неспешно разгоралось, он вышел, срубил большую охапку веток и бросил их на тела. Он продолжал подкидывать ветки, пока жар не стал невыносимым и искры не полетели из дымового отверстия. Пока типи горело, он распевал песнь смерти и молитвы.

Наблюдая, как морщится и ссыхается кожаная покрышка типи, пожираемая изнутри огнем, он с горечью думал о том, что даже не смог похоронить Старого Филина и Луговую Собачку как следует. Он не смог омыть их, раскрасить их лица красной краской и залепить глаза красной глиной. Не будет бдения над их телами, наряженными в лучшие одежды и выложенными на одеяла, чтобы каждый мог засвидетельствовать им свое почтение. Их нельзя было провезти по деревне на спинах лучших коней… Он даже не мог остричь себе волосы в знак скорби — белые уже давно сделали это за него.