Медвежонок снова прислушался, и наконец легкий ночной ветер донес до него еле различимый звук, жуткий и дребезжащий. Юноша отбросил одеяло и нащупал мокасины. Прежде чем натянуть их, он не задумываясь встряхнул обувь, чтобы прогнать из нее мелкую живность. То же сделала и Маленькая Ручка. Они молча оседлали коней, оставив лагерь и вьючную лошадь. При бледном свете луны они осторожно двинулись через холмы. Звук все усиливался по мере их приближения.

— Что это, Солнцеволосый?

— Скрипки.

Маленькая Ручка озадаченно посмотрела на него.

— Скрипка — музыкальный инструмент. Белые люди на нем играют и танцуют под эту музыку. Вроде барабанов, дудок и погремушек.

— Мне не нравится. Будто страдающие души умерших.

Но Медвежонок непроизвольно начал отбивать ритм музыки, чем привел своего коня в замешательство. Они спешились у самого гребня последнего холма и ползком забрались на вершину. Лежа там, они увидели перед собой караван. Фургоны образовывали круг. Дышло каждого из них было под задними колесами стоящего впереди. Между собой фургоны были соединены тяжелыми цепями. В центре кольца пылал огромный костер, вокруг которого отплясывали золотоискатели. Чуть в стороне стояли двое скрипачей. Один из них был крупным мужчиной с развевающейся рыжей бородой. Ной Смитвик сам не направлялся на золотые прииски, но вызвался часть пути быть проводником для каравана. Его скрипка была прижата к бочкообразной груди, и правая рука легко порхала над ней. Вокруг головы кружились оборванные нити конского волоса, из которого был сделан смычок. Он положил на землю несколько досок и стоял на них так, чтобы был слышен топот его подбитых гвоздями сапог. Этот топот играл роль басовой партии.

Другой мужчина играл на банджо, сделанном из жестянки из-под сигар, украшенной обломками бритвенных лезвий. Недостаток размера инструмент с лихвой восполнял громкостью. Ритм-секция состояла из чугунного котелка, черпака и двух больших оловянных ложек. Ложки были приложены одна к другой, и музыкант отбивал ими по собственному бедру неровный ритм. Кто-то из караванщиков явно был ирландцем.

Женщин среди них не было, поэтому мужчины танцевали друг с другом. Те, кому выпадала роль женщин, обматывали пояса или руки тряпками. После каждого танца начиналось паломничество к бочонку с виски.

Ной заиграл «Путника из Арканзаса», и другой скрипач подхватил мелодию. Между куплетами они останавливались и рассказывали неприличные истории, от которых остальные покатывались со смеху. В анекдотах, рассказанных с непроницаемым лицом, Ною Смитвику не было равных. Медвежонок и Маленькая Ручка, зачарованные ритмом, наблюдали за ними целый час. Звуки скрипок пробудили в Медвежонке странную тоску. Он вспомнил, как украдкой выбирался из дядиного дома по вечерам. Он уходил на пять миль через лес туда, где были танцы. Он не мог участвовать — в доме Паркеров об этом непременно узнали бы и дядя устроил бы ему хорошую порку. Поэтому он стоял в темноте в полном одиночестве, глядя на освещенные окна, притоптывая ногами и жалея о том, что не может присоединиться к общему веселью. Для Медвежонка музыка была не просто напоминанием об одиночестве среди белых. Несмотря на всю веселость, мелодия звучала одиноко и примитивно. Она пробуждали в глубине его души что-то неистовое и воинственное. Напоминала вой и гудение волынок, звавших солдат на смерть среди болот и гор далекой страны. Это были звуки радости, смерти, любви и войны. И по какой-то причине, непонятной и самому Медвежонку, от этого наворачивались слезы.