Замерзшие конечности приходилось отпиливать от туш. Но Куана хотя бы не слышал рыдающих от голода младенцев.

Стоял март тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Самая холодная зима на людской памяти миновала. В этот день отряд, отправившийся на поиски продовольствия, вернулся с телом Испанца. Его нашли одетым лишь в набедренную повя жу и мокасины. Он стоял, закинув руку на спину любимого боевого коня. И он сам, и конь промерзли насквозь. Снег осыпался с вьющихся седых волос, когда его сняли с вьючной лошади. Куана мысленно обратился к нему: «Здравствуй, старый друг моего отца. Ты покинул резервацию и виски, чтобы умереть здесь с нами. Ты предпочел покориться зиме и прерии, но не белому человеку».

Куана позволил себе на мгновение мысль о самоубийстве, но понимал, что не может этого сделать, каким бы простым ни казалось это решение. Он еще нужен семье, нужен племени. Но в условиях отчаянной нужды он чувствовал себя совершенно беспомощным. Плохая Рука со своими солдатами не давал покоя квахади всю осень и всю зиму. Собственные солдаты Маккензи мерзли, голодали и изнывали от жажды, проклиная командира, но им хотя бы не надо было защищать женщин и детей. Они могли постоянно находиться в патрулях, сгоняя племена с насиженных мест и заставляя их спасаться бегством даже в совершенно невыносимую погоду. Куана и его воины привязывали более слабых членов племени к коням, чтобы те не упали, потеряв сознание от холода и истощения. Двигаясь сквозь ревущий северный ветер, Куана нередко пускал в ход кнут или колотил луком своих воинов, которые ложились в снег и отказывались идти дальше. В течение дня снег таял, а к ночи замерзал блестящей ледяной коркой. Куана натирал сажей глаза детей, чтобы защитить их от ослепительного блеска снега, но от этого было мало толку. Открытые части их лиц распухли и покрылись волдырями. Глаза почти не открывались. Губы высохли и потрескались, а кожа слезала клочьями. Когда температура упала ниже двадцати, начали отваливаться отмороженные пальцы на руках и ногах.

Сугробы росли на глазах, и когда они достигли четырех футов, даже взрослому мужчине стало не под силу пробивать в них тропу. Приходилось ползти на четвереньках, ставя руки и ноги в ямки, оставленные впереди идущими. После того как участок тропы проползали двадцать или тридцать человек, снег оказывался достаточно утоптанным, чтобы могли пройти лошади и мулы. Весь скот пал еще в начале зимы — задохнулся от густого мокрого снега.

Непостижимым образом Куане все время удавалось на шаг опережать неутомимого Маккензи. Другие отряды оказались не столь везучими или изобретательными. К тому же их всех предал Хосе Тафойя. Худой старый команчеро сделал это не по своей воле. Когда Плохая Рука поймал его, тот прикинулся, что ему ничего не известно о местонахождении команчей. Но Маккензи отбросил в сторону любезности цивилизованного человека. Он приказал подвесить Тафойю на высоко задранном дышле фургона и держать его там, пока его память не просветлеет. Хосе был достаточно умен, чтобы запомнить тропы и убежища квахади.