Дед Демка уверенно высказал догадку:

— Фашист, он на нашей земле что пуганая ворона — куста боится.

Когда поравнялись с кустом, их остановил голос:

— Добрые люди, окажите малую помощь.

Наполовину обойдя куст, они стояли теперь около незнакомого чернобородого человека. Борода у него коротенькая, густая, без единой седины, хотя по другим признакам на его лице ему дашь все пятьдесят с надбавкой: взгляд темных глаз из-под черных бровей таит в себе бремя пережитых лет, а резкая складка, сблизившая брови, залегла прочно, — по ней догадаешься, что этому человеку есть над чем тяжко задуматься.

Незнакомец заговорил:

— Я сбежал ночью вон из того хутора. Самого хутора отсюда не увидишь, а колокольню зоркому глазу можно заметить… Сбежал я оттуда, говорю, ночью, а утром вот где очутился. Мне обязательно надо было сбежать…

Он говорил и все время бережно держал правой рукой левую руку ниже плеча и чуть выше локтя.

— Мне подумалось, что двое мотоциклистов гнались за мной. Я спрятался за куст. А они издали обстреляли куст и ускакали своей дорогой.

— Так ты поранен? — строго спросил Огрызков.

— Рана будто не опасная. Была кровь. Засунул платок и вот держу его. Теперь кровь не просачивается. Поглядите, что там нужно сделать…

Полина и Огрызков осматривали рану незнакомца, а он продолжал говорить:

— Может, «они» стреляли по кусту, а вовсе не по мне?..

Тут уж дед Демка, знаток по части того, что фашистам нравится, а что им не по душе, повторил свои слова:

— Я уж говорил: «им» куст — то же, что пугало вороне.

Рана у незнакомого человека была неглубокой. Огрызков умело закрепил на ней платок и тут же сказал незнакомцу:

— Если нам попутчик — пошли вместе. А то — как знаешь…

— Я видал, куда вы шли. Пойду с вами, а потом, может, поверну…

Вместе со всеми он выходит на зимник, оглядывается, продольная морщина сильнее стягивает его черные брови. Он говорит сам с собой, хотя громко:

— Потом поверну, может, вправо… может, влево… а может, совсем в обратную сторону…