На вопрос Полины: «Какая беда у вас случилась?» — он не ответил.

Дед Демка спросил его:

— Выходит, ты и дороги себе не определил?

И этот вопрос незнакомец обошел молчанием.

Его поведение начинало тяготить спутников. Нарастало недоверие к нему. Огрызков, заметив, что молчаливо шагавшие Полина и дед Демка становились угрюмыми, обратился к незнакомцу:

— Мы трое — вместе, потому что знаем, кто нам — враг, а кто — самый близкий друг. Наши помыслы открыты. И надежды у нас одни и те же. Мы с полслова, с одного взгляда понимаем один другого. Вот и вместе… А кто ты? От кого бежишь? Что тебя заставило бежать?.. Мы не знаем. И замечаем, что сказать об этом… ты не собираешься. А раз так — то не мешай свободе хоть на этой дороге. Мы тоже не будем мешать тебе обдумывать и делать что-то свое. Иди, а мы поотстанем… А хочешь — поотстань ты, а мы пойдем… Так будет лучше и тебе и нам.

Трое остановились и ждали, что скажет незнакомец. А он тоже стоял и молчал. Лицо его сейчас выражало не опасение, а опустошенность, страдание. Он смотрел вниз, на ломкую, подсохшую траву зимника. Но ручаться можно было — глаза его не видели того, на что смотрели.

Дед Демка сказал:

— Пошли. Человек хорошо подумает и пойдет своей дорогой.

И незнакомец сказал, не поднимая глаз:

— Ну что ж… идите.

Трое по своей дороге на юг не прошли и сотни шагов, когда сзади раздался крик:

— Постойте! Постойте! Вы же русские! Вы же люди! Вы меня поймете!.. Я вам все расскажу… Я его прибил до полусмерти…

Последние слова он уже не кричал, а говорил, потому что догнал троих и они могли слышать его, если бы он говорил даже очень тихо.

Все четверо по зимнику идут медленно, нерешительно, точно в заблуждении: надо ли идти, или не надо… Незнакомец рассказывает своим спутникам о себе. Да он теперь им уже не незнакомец, а Василий Васильевич Зотов.

…Василий Васильевич и в самом деле минувшей ночью прибил своего хуторянина Ивана Панфиловича Зайцева. Прибил не предвзято, не намеренно. Да он даже не ожидал встречи с ним… Признался, что Ваньку Зайца и в давние годы недолюбливал. Ванька всегда хитрил перед хлеборобской жизнью: все искал легкой, бесчестной наживы. Любил попить и пожрать на чужой счет. Водился за Ванькой и такой грешок: на рынке покупал захудалую скотиняку, ночами откармливал ее на чужих посевах, потом продавал… Василий Васильевич, жалуясь на Ваньку Зайцева, сказал о нем, что именно этот фальшивый человек во время организации колхоза стал во всю глотку кричать в защиту колхозного построения…

Василий Васильевич колебался: идти в колхоз или нет?.. По правде говоря, не очень хотелось в колхоз… Дело новое, как сложится жизнь в колхозе — в тумане не видно… Очень хорошо помнит, что после раздумий в колхоз записывались хлебопашцы достойные, умелые труженики. Василий Васильевич все видел, все слышал… вздыхал и молчал. Против колхоза не обмолвился ни одним словом. Чаще, чем обычно, приходили ему на ум слова: вольному — воля. Но, увидев на очередном собрании в президиуме и Ваньку Зайцева, в негодовании громко заявил: